Он не бросил ее на землю, не перекинул через ближайшую скамью. Вместо этого он развернул ее, аккуратно встряхнул, чтобы расправить невидимые складки, и, найдя взглядом низкий каменный парапет у стены, ровными, неторопливыми шагами подошел к нему. Каждое его движение было частью молчаливого ритуала. Он бережно сложил хаори пополам, тщательно совместив рукава и полы, затем еще раз, превратив его в аккуратный, ровный прямоугольник. Он положил сложенную одежду на гладкую поверхность камня, поправил ее ладонью, убедившись, что она лежит идеально ровно, параллельно краю парапета.
Только тогда он повернулся и медленно направился к центру двора, навстречу Унохане. Теперь на нем оставалось лишь стандартное черное кимоно шинигами, подпоясанное темным кушаком. Его руки снова были обнажены до плеч. В его походке не было бравады, не было боевой стойки. Была лишь абсолютная готовность. Он не был одержимым фанатиком, не был чудовищем, жаждущим крови, не был героем, готовящимся к подвигу. В этой последовательности бесшумных, лишенных суеты действий, в этой почти церемониальной подготовке, был виден лишь один образ — образ мастера. Человека, который давно перестал бояться предстоящего, потому что принял его как неотъемлемую, пусть и суровую, часть своего существования. Тот робкий ученик, что когда-то прятался за щитами Кидо, остался далеко в прошлом. Подходя к Унохане, он был совершенно иным человеком.
Она не приняла боевую стойку. Не было ни взмаха рукава, ни смены выражения. Просто в один момент она стояла неподвижно, а в следующий — ее тело сместилось вперед, не как порыв ветра, а как внезапное, необратимое смещение тектонической плиты. Воздух не разрезался — он разрывался. Ее правая рука, все еще скрытая в рукаве, описала короткую, уродливо эффективную дугу, направленную не в сторону его меча, а прямо в центр его грудной клетки. Это был не фехтовальный удар, это было движение мясника, раскалывающего тушу. Не было ни изящества, ни предупреждения. Ад, в самом своем приземленном и пугающем воплощении, вышел на прогулку.
Масато не отскакивал. Его тело, уже находившееся в состоянии полной готовности, отреагировало с точностью механизма. Он не блокировал удар ребром ладони или предплечьем — прямой блок против такой грубой силы был бы равен самоубийству. Вместо этого его левая рука поднялась, ладонь раскрылась и пошла навстречу ее руке не прямо, а по касательной, изнутри наружу. В момент контакта его запястье, локоть и плечо согнулись, поглощая импульс, а его корпус провернулся вокруг оси, уводя линию атаки мимо себя. Ее рука, облаченная в кимоно, пронеслась в сантиметре от его груди, и воздух за его спиной аж захлопался от прошедшей мимо силы. В этом движении была не просто мягкость — была та самая текучесть, которую он когда-то подсмотрел у Кьёраку Шунсую, умение уступать и перенаправлять, как вода обтекает камень.
Но Унохана не была камнем. Она была лавиной. Ее левая рука, также скрытая в рукаве, уже наносила короткий, тычковый удар ему под ребра — удар, рассчитанный на то, чтобы выбить воздух и сломать кости даже без применения лезвия.
И здесь проявилась школа Уноханы, та, которую она скрывала ото всех. Масато не пытался парировать. Его правая рука, до этого висевшая расслабленно, рванулась вниз, но не для блока. Его пальцы сложились в своеобразную «голову змеи» — все кости кисти выстроились в жесткую линию, и он нанес короткий, хлесткий удар тыльной стороной согнутых пальцев по ее запястью, точно в точку, где проходили сухожилия. Удар был не силовым, а точечным, отводящим, как скальпель, отведенный в сторону во время операции. Точность целителя, знающего анатомию до мельчайших деталей, превратилась в оружие защиты.
Раздался сухой, костяной щелчок. Ее рука отклонилась на дюйм, и тычок прошел по касательной, лишь порвав ткань его кимоно. Он использовал минимально необходимое усилие, ровно то, что требовалось, чтобы сместить траекторию. Его контроль реяцу был абсолютным — никаких всплесков, никаких утечек энергии. Он не пытался парировать ее силу своей силой; он использовал ее же импульс против нее, направляя его в пустоту, как опытный хирург управляет потоком крови, а не пытается его остановить ладонью.