Унохана не отдернула руку. Ее кисть развернулась, и ее клинок, словно живой, изменил траекторию, встретив его лезвие своим собственным в середине движения.
Раздался первый за всю схватку звон стали. Он был не громким и протяжным, а коротким, высоким и сухим, как щелчок двух камней друг о друга. Искры, крошечные и яркие, брызнули в точку соприкосновения и тут же погасли в солнечном свете.
Они не отскакивали друг от друга. Их клинки, соприкоснувшись, оставались в контакте на долю секунды, создавая напряженную статичную картину: острие ее меча, давящее на боковую грань его клинка. По мышцам его предплечья пробежала дрожь от приложенного усилия, но его хватка не дрогнула.
— Теперь намного лучше, — прошептала Унохана, и ее голос прозвучал как одобрение. — Теперь ты думаешь, как воин.
Масато не ответил. Его взгляд был прикован к переплетению их клинков. Он чувствовал через сталь исходящую от нее огромную, сдерживаемую силу. Он знал, что в силовой борьбе ему не выстоять. Его задача заключалась не в том, чтобы победить. Его задача была в том, чтобы парировать, уступать, перенаправлять и, в конечном счете, выжить. И для этого ему больше не нужно было прятаться. Теперь у него в руках был его собственный клинок.
Звон стали растаял в воздухе, но напряжение не ослабло. Оба клинка, все еще соприкасаясь, были точкой, вокруг которой закручивалась буря. Унохана не давила всей массой, пытаясь сломить его сопротивление. Вместо этого ее клинок, словно живая змея, начал скользить по его лезвию. Острие ее меча поползло вверх, к гарде, с легким, скрежещущим звуком металла по металлу. Цель была проста и смертоносна — дойти до его пальцев, лежащих на цуке, и отсечь их. Это был не грубый удар, а тонкая, хирургическая работа клинком.
Масато почувствовал изменение давления и смещение точки контакта. Он не стал отдергивать меч, рискуя открыть себя для мгновенной контратаки. Вместо этого его запястье совершило короткое, едва заметное вращательное движение. Его собственный клинок в ответ качнулся, меняя угол наклона, и острие ее меча, вместо того чтобы скользить к его пальцам, соскользнуло с его лезвия, уходя впустую. В тот же миг, используя инерцию этого движения, он сделал короткий шаг назад, окончательно разрывая контакт.
Дистанция между ними снова составила около двух метров. Трава под их ногами была теперь испещрена мелкими, едва заметными следами — не ямами, а лишь примятой зелёной массой, свидетельствующей о бесчисленных микросмещениях и переносах веса.
Унохана не позволила ему передохнуть. Ее тело снова пришло в движение. На этот раз она атаковала серией. Первый удар — короткий горизонтальный подрез на уровне пояса, вынуждающий его поднять меч для защиты. Второй — мгновенный переход в колющий удар в горло, как только его клинок оказался в верхней позиции. Третий — низкий, сметающий удар по голеням, когда он отклонялся от тычка.
Масато не пытался парировать каждый удар полноценно. Его работа была подобна работе дирижера, управляющего хаотичным оркестром. Для горизонтального подреза он не блокировал, а совершил своим мечом короткое движение изнутри наружу, отводя лезвие в сторону. От колющего удара он увернулся резким наклоном головы и корпуса, острие ее меча пронеслось в сантиметре от его шеи, и он почувствовал легкое движение воздуха. А против низкого удара он не прыгнул, а резко поднял переднюю ногу, позволив клинку пройти под ней, и тут же, почти не касаясь земли, поставил ее обратно, сохраняя равновесие.
Он не контратаковал. Каждое его движение было защитным, реактивным. Он читал ритм ее атак, предугадывал связки и разрывал их, не вступая в силовое противостояние. Его меч был не оружием нападения, а щитом, постоянно находящимся в движении, отскакивающим, отклоняющим, направляющим смертоносную сталь мимо себя.
Они двигались по двору, их силуэты сливались и вновь разделялись в солнечном свете. Скрежет и звон стали стали пунктиром, отмечающим их смертельный танец. Никто не кричал, не произносил заклинаний. Было лишь ровное, контролируемое дыхание Уноханы и чуть более слышное, но все так же лишенное паники, дыхание Масато. Он не отступал к стене, не позволял загнать себя в угол. Он отходил по диагонали, по спирали, постоянно сохраняя пространство для маневра.