Рядом, на спинке его стула, устроилась небольшая золотошёрстая обезьянка Коуки. Она сидела неподвижно, лишь её блестящие глазки внимательно следили за всем происходящим. Но это спокойствие было обманчивым. Внезапно, словно пружина, она сорвалась с места и, описывая в воздухе дугу, приземлилась на ближайший стеллаж, доверху забитый рулонами бинтов и банками с мазями. Её маленькая лапка молниеносно метнулась к аккуратно свернутому рулону стерильных бинтов.
— Коуки, — произнёс Масато, не отрывая взгляда от рапорта о состоянии души офицера Одиннадцатого отряда с признаками духовного истощения. — Положи.
Его голос был негромким, ровным, без намёка на раздражение или приказную интонацию. Это было констатацией факта. Обезьянка замерла на мгновение, её пальчики уже сжимали край белоснежной ткани. Она повернула голову к Масато, издала короткий, обиженный щебет, но бинт был аккуратно возвращён на место. Затем она перепрыгнула на следующий стеллаж, принявшись с любопытством обнюхивать стеклянные банки с сушёными кореньями.
Дверь в палату бесшумно отворилась, и внутрь вошёл молодой медик, толкая перед собой тележку с лекарствами. Его глаза, привыкшие к утренней суматохе, на мгновение встретились с взглядом Масато. Лейтенант не сказал ни слова, лишь слегка кивнул, давая безмолвное разрешение продолжить обход. И этого было достаточно. Медик, невольно выпрямив спину, кивнул в ответ и замер, ожидая дальнейших указаний. Но Масато уже снова погрузился в изучение рапорта, его серые, глубокие глаза скользили по строчкам, вбирая информацию. Медик, после паузы, поняв, что больше ничего не последует, тихо покатил тележку дальше, к первому из раненых.
Атмосфера вокруг Масато была особенной. Он не излучал ни малейшего признака духовного давления, не пытался казаться значительным. Но его простое присутствие — это спокойное, ядро безмятежности в самом сердце утренней рутины — заставляло окружающих бессознательно подстраиваться под его ритм. Голоса медиков, долетавшие из соседнего коридора, звучали приглушённее. Стук колёс тележки о каменные плиты становился менее резким. Даже солнечные лучи, казалось, ложились на пол более плавно и величаво в его зоне видимости.
Внезапно его рука, державшая кисть, замерла на полпути. Он не поднял головы, не изменил выражения лица, но его пальцы чуть заметно сжали тонкий стебель кисти. Его взгляд, всё ещё устремлённый на бумагу, будто смотрел сквозь неё, в какую-то точку за пределами физического мира. Он сидел так несколько секунд, абсолютно неподвижный. Затем, так же медленно, он опустил кисть в подставку, положил её рядом с чернильницей и поднял голову.
Его глаза были по-прежнему спокойны, но в их глубине, за слоем повседневной концентрации, шевельнулась тень. Не тревоги, не страха, а чего-то иного — холодного, внимательного, подобно хищнику, уловившему на ветру запах, не принадлежащий его владениям. Он повернул голову к окну, за которым простирался безмятежный утренний двор Сейрейтея, залитый мягким светом.
Коуки, почувствовав изменение в его состоянии, прекратила свои исследования и уселась на край стола, уставившись на него. Масато не шевелился, его слух, отточенный годами тренировок, вычленял из привычной симфонии утра один-единственный звук — отдалённый, едва различивый, похожий на хруст ломающегося стекла, но приглушённый и искажённый расстоянием. Звук, которого не должно было быть. Он длился меньше, чем удар сердца и исчез, растворившись в утреннем воздухе.
Масато медленно перевёл взгляд обратно на рапорт. Он сделал ещё одну пометку на полях — аккуратную, чёткую. Но в течение последующих нескольких минут, пока он продолжал работу, его взгляд ещё дважды непроизвольно скользил в сторону окна, будто проверяя, не повторится ли тот странный, ни на что не похожий хруст снова. Вокруг него всё продолжало идти своим чередом — лечились раны, заполнялись бумаги, солнце поднималось выше. Но в идеально отлаженный механизм утра Четвёртого отряда упала крошечная песчинка необъяснимого беспокойства.
Спустя пару часов, когда солнце поднялось выше и золотистые прямоугольники света на полу сместились и вытянулись, в кабинет вошла Исане Котецу. Она несла в руках стопку свежих свитков, аккуратно перевязанных шелковым шнуром. Её движения были привычно осторожными, почти робкими, но в них угадывалась давно сложившаяся уверенность в этих стенах.