Для Масато это было не зудом, а открытой книгой, написанной на языке духовных потоков.
Сидел ли он за своими бумагами, проходил ли по двору — его Глаза Истины, даже не активируясь в полную силу, постоянно считывали информацию. Он видел, как реяцу Сейрейтея, обычно ровное и монолитное, как скала, начало местами пульсировать беспокойными, резкими всплесками. Они были похожи на внезапные вспышки жара на коже здорового тела. Он замечал странные, мгновенные «разрывы» в духовной структуре пространства — крошечные, точечные искажения, будто кто-то с силой дёргал за невидимые нити, сотканные из самой реальности, и они на мгновение трещали, прежде чем снова сомкнуться. Воздух в эти мгновения становился вязким и тяжёлым, как в его дворе несколько дней назад, но теперь эти приступы повторялись всё чаще.
И тогда, ближе к вечеру, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая белые стены и черепичные крыши в кроваво-оранжевые тона, он почувствовал нечто новое.
Он шёл по длинному арочному мосту, соединявшему корпуса Четвёртого отряда с главным тренировочным полем. Мост был пуст. Под ним, в глубоком ущелье, шумела невидимая горная река, а холодный ветер гулял по пролётам, завывая в каменных сводах.
Масато шёл, а затем замер на самом середине моста, у каменного парапета.
Ветер, дувший ему навстречу, принёс с собой новый запах. Он был слабым, разбавленным километрами чистого воздуха Сейрейтея, но невероятно чётким. Это был не запах крови из лечебного корпуса, не запах свежего мяса. Это был запах чужой, горячей, живой крови, смешанный с потом, страхом и сталью. Запах, который не принадлежал этому миру.
Он положил ладони на прохладный, шершавый камень парапета и закрыл глаза, позволив своему внутреннему зрению расшириться. Он чувствовал это. Чувствовал так же ясно, как собственное сердцебиение. Далеко-далеко, на самой окраине защитного барьера, окружавшего Общество Душ, что-то огромное, стремительное и чужеродное пронзило его, как раскалённый нож — кусок масла. Это не было прорывом Пустого — их появление ощущалось как гнилостный, разъедающий прорыв. Это было… чистое, грубое, необузданное вторжение. Чуждая духовная субстанция, наделённая невероятной силой и волей.
Он открыл глаза. Его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но видел он не каменные стены и не вечернее небо.
— Кто-то пересёк границу, — тихо произнёс он, и его слова унеслись ветром, затерявшись в его завывании. Он сделал небольшую паузу, анализируя, фильтруя полученное ощущение, сравнивая его с тысячами других, хранящихся в его памяти. — И это… не Пустой.
И в тот же миг, словно в ответ на его безмолвную диагностику мира, небо над Сейрейтеем дрогнуло.
Высоко-высоко, в самой выси, где обычно царила лишь лазурная чистота, защитный барьер, невидимый для обычного глаза, проявился на мгновение. Он выглядел как гигантская, переливающаяся радужная плёнка, покрывающая куполом всё небо. И на его поверхности, прямо по центру, возникла ослепительная вспышка, а от неё во все стороны поползли тонкие, как паутина, трещины.
Из эпицентра этого разрыва, словно семя, выброшенное из другого мира, выпала сфера. Она была небольшой с этого расстояния, но излучала ослепительное сияние, оставляя за собой длинный, как у падающей звезды, шлейф из брызг чужеродной духовной энергии. Она стремительно неслась вниз, к земле.
Затем, не долетев до крыш Сейрейтея, сфера запульсировала и разлетелась на несколько отдельных, меньших по размеру светящихся сгустков. Они, словно живые существа, изменили траекторию и устремились в разные стороны, рассеиваясь по всему городу, как искры от гигантского костра.
Масато неподвижно стоял на мосту, его пальцы всё ещё лежали на холодном камне. Ветер теперь приносил не только запах чужой крови, но и едва уловимый, сладковатый дух мира живых и горький привкус стальной решимости. Он не знал имён тех, кто только что ворвался в его мир. Он не знал их целей.