Этот взгляд, холодный и оценивающий, прожёг Ичиго сильнее, чем любое оскорбление или угроза. Ощущение собственной ничтожности, струившееся от каждой песчинки дрожащего воздуха, от каждого содрогания земли под ногами, внезапно сменилось в нём яростным, неконтролируемым всплеском гнева. Он не мог просто стоять и ждать. Он не мог позволить этому чудовищу смотреть на него, на его друзей, как на ничего не значащий мусор под ногами. Адреналин, горький и жгучий, ударил в голову, заглушив звериный инстинкт самосохранения, который ещё секунду назад парализовал его.
— Кто ты чёрт возьми такой!? — прорычал Ичиго, его пальцы до хруста сжали рукоять забинтованного Дзангецу. Ткань ленточек натянулась, готовая порваться. — Не хочешь говорить!? Ну и не надо!
Он не пошёл, он рванул с места с такой силой, что каменная плита под его ногой с хрустом раскололась, выбросив в стороны веер мелких осколков. Всё его тело превратилось в одно сплошное напряжение мышц, в стремительный порыв вперёд. Воздух засвистел в ушах, развалины вокруг превратились в размытые пятна. Он видел только одну цель — огромную фигуру у груды камней. Он вложил в этот удар всё: всю свою ярость, всё недоумение от этого мира, всю накопившуюся за короткое время силу шинигами. Лезвие его меча, всё ещё скрытое под бинтами, но уже ощутимое как продолжение его воли, с рёвом рассекало сгустившуюся атмосферу, направляясь к плечу недвижимого капитана.
Кенпачи не сдвинулся с места. Он даже не изменил позы. Его единственный глаз, в котором плескалось скучающее любопытство, следил за приближающейся фигурой. Он не поднял свой собственный меч для блокировки. Вместо этого, когда Ичиго был уже в паре метров от него, Кенпачи просто, почти лениво, развернул своё лезвие, которое до этого лежало на его плече. Он не замахнулся. Он не сделал ни одного боевого движения. Он просто повернул клинок плашмя, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
Этот простой, небрежный жест породил не удар, а нечто иное. Воздух перед лезвием Кенпачи сжался, спрессовался в невидимый, но абсолютно плотный барьер, и тут же, не выдержав давления, рухнул вперёд. Раздался оглушительный хлопок, как будто лопнул гигантский пузырь, и в Ичиго ударил невидимый грузовик. Не просто ветер, а целая лавина из сжатого воздуха и чистейшего, необузданного реяцу.
Результат был мгновенным и не оставляющим места для иллюзий. Забинтованный Дзангецу, едва коснувшись этой невидимой преграды, издал звук, похожий на хруст ломающегося фарфора. Бинты разлетелись на клочья, а само огромное лезвие, только что бывшее грозным оружием, рассыпалось на тысячи сверкающих осколков, будто оно было выточено из хрупкого стекла, а не выковано из духа. Эти осколки, ярко сверкнув в тусклом свете, тут же обратились в пыль, исчезнув в клубах поднятой пыли.
Ичиго не почувствовал боли. Он почувствовал лишь абсолютную, всесокрушающую силу, которая обрушилась на него. Его тело, ещё секунду назад бывшее воплощением стремительной атаки, теперь беспомощно зависло в воздухе, а затем было отброшено назад с такой чудовищной скоростью, что у него перехватило дыхание. Он пролетел несколько метров по воздуху, не пытаясь и не имея возможности сопротивляться, и с глухим, костоломным стуком врезался в грубую каменную стену на краю площади. Камень под ним треснул, образовав паутину радиальных трещин. Ичиго осел у подножия стены, из его рта вырвался короткий, прерывистый выдох. Сознание не уплыло, но помутнело, затянулось белой пеленой. Он не понимал, что произошло. Он видел только осколки своего меча, медленно исчезающие в воздухе, и ощущал полную, абсолютную пустоту внутри, где ещё мгновение назад бушевала его сила.
— Ичиго! — крикнул Гандзю, его лицо исказилось ужасом. Он бросился вперёд, к телу друга, беспомощно распластанному у стены. Но он не успел сделать и трёх шагов, как остаточная волна того чудовищного реяцу, всё ещё висящая в воздухе, как гроза после удара молнии, с силой ударила и в него. Это было похоже на удар тупым предметом по всему телу сразу. Гандзю отбросило в сторону, он кувыркнулся по грубым камням, пытаясь смягчить падение, и тяжело рухнул на землю, чувствуя, как по его старым ранам пробежала знакомая, ноющая боль.