— Капитан… капитан Зараки, — его голосок прозвучал тонко и надтреснуто, едва преодолевая гул в ушах, который оставила после себя атака капитана. — Пожалуйста… пожалуйста, остановитесь!
Его глаза, широко раскрытые от ужаса, были наполнены слезами, которые ещё не скатились по щекам, но уже делали его взгляд блестящим и несфокусированным. Он видел перед собой не просто воина, а воплощение разрушения, но его руки, дрожа, оставались раскинутыми в стороны, словно пытаясь прикрыть собой не только Ичиго, но и весь этот несправедливый мир.
— Он не враг! — выкрикнул Ханатаро, и в его голосе послышались надрывные нотки. — Он… он просто… он человек! У него есть причина быть здесь!
Кенпачи Зараки, чей меч так и не завершил своё движение, медленно, с почти механическим скрипом позвонков, повернул голову. Его единственный глаз, в котором всего мгновение назад была лишь скука, теперь уставился на Ханатаро. Это был не взгляд. Это было рассматривание. Холодное, отстранённое, как энтомолог разглядывает букашку, случайно упавшую на страницу книги. В этом взгляде не было ни злобы, ни раздражения — лишь лёгкое, презрительное недоумение.
— Мелкий, — прорычал Кенпачи, и его голос прозвучал как удар грома после писка мыши. — Отойди.
Эти два слова, произнесённые без повышения тона, обладали такой физической силой, что Ханатаро отшатнулся, словно от толчка. Его дрожь усилилась, слеза наконец скатилась по его грязной щеке, оставив чистый след. Но его ноги, слабые и непослушные, не сдвинулись с места. Они вросли в каменную крошку под ногами.
— Не могу… — прошептал он, и его голос почти сорвался в непроизвольный всхлип. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться, найти хоть крупицу силы, и в его помутневшем сознании всплыл образ спокойного лица, длинных каштановых волос, собранных в хвост, и тихого, уверенного голоса, который говорил ему снова и снова в палатах Четвёртого отряда.
«Мы целители. Мы не воины. Защищать тех, кто не может защитить себя — это не подвиг, Ханатаро. Это наш долг. Даже если страшно. Особенно если страшно».
— Масато-сан… — имя сорвалось с его губ непроизвольно, шёпотом, полным отчаяния и надежды одновременно. Это была не апелляция к авторитету, а крик души, попытка ухватиться за единственную соломинку в этом бушующем океане ужаса. — Масато-сан сказал…
И тут что-то изменилось. Атмосфера, и без того тяжёлая, сгустилась до предела. Скука в единственном глазу Кенпачи испарилась, сменившись внезапной, стремительной вспышкой настоящего, неподдельного гнева. Его бровь дернулась. Упоминание этого имени, имени лейтенанта из отряда лекарей, в такой момент, в такой ситуации, показалось ему высшей формой неуважения, насмешкой над самим понятием боя.
— А? — его рык был коротким, как удар кинжалом. Он больше не смотрел на Ханатаро как на букашку. Теперь он смотрел на него как на досадную помеху, которую нужно немедленно устранить. — Ты мне уже надоел. Прочь!
И его клинок, который он держал занесённым для удара по Ичиго, дрогнул. Он не опустился на оранжевые волосы Куросаки. Вместо этого Кенпачи, всё так же не меняя своей основной стойки, сделал короткое, резкое движение запястьем. Меч, послушный его воле, описал в воздухе быструю, почти невидимую дугу. Он не целился в Ханатаро. Он просто отмахнулся от него. Но это было «отмахивание», рождающее ураган.
Сталь, движимая чудовищной силой, рассекла воздух, и рождённая ей ударная волна, не такая мощная, как против Ичиго, но более чем достаточная, чтобы разорвать человеческое тело, с грохотом помчалась к маленькой, дрожащей фигурке, заслонившей собой павшего товарища.
Воздух, сжатый в узкий, смертоносный клин ударной волны, помчался к Ханатаро с тихим свистом, предвещавшим не боль, а мгновенное, безвозвратное уничтожение. Мелкие камушки на земле перед мальчиком затряслись, подпрыгнули и отлетели в стороны, гонимые этой невидимой силой. Сам Ханатаро, видя приближающуюся смерть, не мог даже пошевелиться. Его мышцы окаменели, веки застыли в полуопущенном состоянии, фиксируя последнее, что он должен был увидеть в этой жизни — искажённое пространство между ним и лезвием капитана.