И в этот миг, в сантиметре от его лица, с резким, почти металлическим лязгом, свистящее движение остановилось.
Не замедлилось. Не ослабло. А прекратилось полностью, встретив на своем пути внезапно возникшую преграду.
Лезвие Кенпачи Зараки, всё ещё занесённое для того, чтобы завершить короткий взмах, с глухим стуком встретилось с другим клинком. Острие его меча уперлось в узкую, изящную полосу полированной стали, которая казалась хрупкой и тонкой по сравнению с грубой мощью оружия капитана. По лезвию Кенпачи, от точки соприкосновения, мгновенно поползли тончайшие, словно паутина, прожилки холодного голубого пламени. Они не горели в привычном понимании, а стелились по металлу, как иней по оконному стеклу в морозное утро, излучая ровный, призрачный свет, который отбрасывал мерцающие блики на застывшие от ужаса черты лица Ханатаро.
Запах озона и сухого пепла сменил запах пыли и крови. Воздух сгустился, наполнившись низкочастотным гудением сталкивающихся сил.
В том самом узком пространстве, которое разделяло лезвие капитана и лицо дрожащего мальчика, был он.
Он не возник из темноты, не упал с неба. Он материализовался из самой дрожи воздуха, из мерцания голубых прожилок на стали. Один миг — и пространство между Кенпачи и Ханатаро, до этого пустое, теперь было заполнено высокой, стройной фигурой с значком лейтенанта Четвёртого отряда на предплечье.
Это был Масато Шинджи. Он стоял в безупречной фехтовальной стойке, его тело развернуто под углом к противнику. Его длинные, каштановые волосы, собранные в хвост, даже не шелохнулись от скорости его появления. Его правая рука была уверенно вытянута вперед, а в ее пальцах, лежала рукоять его дзампакто, Хоко. Именно его клинок, вышедший из ножен с невыразимой скоростью, принял на себя весь вес и всю ярость удара Кенпачи. Казалось невероятным, что такое изящное оружие могло остановить чудовищную силу, сокрушившую Ичиго, но оно стояло недвижимо, без малейшей дрожи, словно вросшее в саму реальность. Голубые прожилки, ползущие по мечу Зараки, были видимым следствием этой титанической, но абсолютно контролируемой силы.
Масато не смотрел на Кенпачи. Его взгляд, серый и спокойный, был обращен на Ханатаро. Глаза мальчика, всё ещё широко раскрытые от ужаса, медленно фокусировались на лице лейтенанта, и в них, сквозь плёнку слёз, начинала пробиваться неуверенная, почти невероятная надежда.
— Ханатаро, — произнёс Масато. Его голос был тихим, ровным, без единой нотки упрёка или беспокойства. Он прозвучал как струя холодной воды в раскалённой печи этого двора.
Услышав своё имя, произнесённое этим знакомым, спокойным тоном, Ханатаро вздрогнул всем телом. Его дрожь, до этого неконтролируемая, начала понемногу стихать, сменяясь ощущением оглушительного, почти болезненного облегчения.
— М-масато-сан… — его собственный голос прозвучал сипло и несмело.
Только тогда Масато медленно перевёл свой взгляд с мальчика на гигантского капитана, чей меч всё ещё был заперт в сантиметре от него. Его глаза, всё те же серые глубины, встретились с единственным, диким глазом Кенпачи Зараки.
— Назад, — мягко, но неоспоримо приказал Масато, и на этот раз его слово было обращено к Ханатаро и Зараки одновременно.
И мальчик, не раздумывая, не споря, попятился. Его ноги, набравшиеся немного сил от одного лишь присутствия лейтенанта, понесли его прочь от эпицентра надвигающейся бури. Он отступил на несколько шагов, споткаясь о камни, но на этот раз его отступление было не бегством, а исполнением приказа, возвращением в некую зону безопасности, которую незримо очертил вокруг себя Масато Шинджи.
Тишина, повисшая после оглушительного лязга стали о сталь, была оглушительной. Казалось, сам воздух затаил дыхание, застыл в немом изумлении от того, что нашлось нечто, способное противостоять необузданной силе Кенпачи Зараки. Даже пыль, клубившаяся в воздухе, перестала оседать, зависнув в лучах тусклого света, словно миллионы мельчайших алмазных крошек. Единственным звуком, нарушавшим эту звенящую неподвижность, был прерывистый, захлёбывающийся вздох Ханатаро, который, отступая, споткнулся о крупный обломок кирпича и едва удержался на ногах, упираясь руками в грубую, холодную поверхность камня.
Кенпачи не отступил. Его клинок, всё ещё прижатый к узкому лезвию Хоко, даже не дрогнул в его могучей руке. Но что-то в нём изменилось. Медленно, почти ритуально, его голова слегка наклонилась набок, единственный глаз пристально, с нескрываемым любопытством, уставился на тонкую полоску стали, преградившую ему путь, а затем скользнул вверх, по рукояти, к обнажённым пальцам, сжимавшим её, и далее — к спокойному, лишённому каких-либо эмоций лицу Масато Шинджи.