Голубое пламя, застывшее на лезвии клиника Зараки, погасло с тихим шипением, словно последний вздох. Искры-снежинки растаяли, не оставив и следа на потрескавшейся земле. Но тишина, воцарившаяся на мгновение, была гуще и тяжелее, чем любая буря. Она была затишьем в центре циклона, обманчивой паузой, за которой следовал новый, еще более яростный вихрь.
И он пришел.
Кенпачи отступил, не для того чтобы перевести дух. Он едва заметно изменил стойку. А затем просто исчез с места, оставив после себя вмятину в грунте и клубящееся облако пыли. Его движение не было шагом или прыжком — это было мгновенное, линейное ускорение, разрыв пространства, заполненный его реяцу. Воздух за его спиной с громким хлопком схлопнулся, породив ударную волну, которая докатилась до стен разрушенного здания позади Масато и заставила осыпаться несколько уцелевших кирпичей. Звук их падения — сухой, дробный стук — был жутко громким в внезапной тишине после рева.
Он возник перед Масато уже с занесенным для нового удара клинком. На этот раз — горизонтальный рубящий удар, рассчитанный на то, чтобы разрезать цель пополам в поясе. Давление, исходящее от лезвия, было таким плотным, что Масато почувствовал, как ткань его хаори на груди прилипла к коже, а затем её начало рвать по швам невидимыми когтями.
«Слева. Диагональ 15 градусов. Скорость возросла на 7 %. Предыдущий удар был разведкой. Этот — на поражение.»
Мысль пронеслась со скоростью света, и тело Масато отреагировало раньше, чем сознание успело её полностью осознать. Он не стал блокировать. Он не стал отскакивать назад, на верную траекторию последующего удара. Он сделал шаг внутрь атаки, в ту самую мертвую зону, где размах клинка терял свою силу. Его левая нога скользнула по земле, не поднимая пыли, будто он двигался не по щебню, а по гладкому льду. Оранжево-золотые глаза безмятежно отслеживали каждую микроскопическую деталь движения Кенпачи — дрожь в запястье, напряжение в плече, сужение зрачка.
Лезвие пронеслось в сантиметре от его спины, разрезая воздух со звуком, похожим на рвущуюся ткань вселенной. Ветер, рожденный этим взмахом, ударил Масато в спину, отбросил пряди его каштановых волос из хвоста и заставил их развеваться вокруг его лица, как темное знамя. Запах — резкий, озоновый, словно после близкого разряда молнии — ударил в ноздри.
И в этот момент, пока Кенпачи по инерции разворачивался, Масато действовал. Его правая рука наконец опустилась на рукоять его собственного меча, Хоко. Пальцы обхватили цубу не с силой, а с точностью — каждый палец занял свое, выверенное годами тренировок место. Дерево рукояти было прохладным и шероховатым под его кожей, знакомое до боли. Он не выхватывал клинок, не делал лишних движений. Он просто извлек его, плавно и бесшумно, как хирург извлекает скальпель. Лезвие, тусклое и неяркое в этом сером свете, вышло из ножен без единого звона.
Кенпачи был катастрофой. Каждое его движение было землетрясением. Каждый удар — извержением вулкана. Он не сражался; он перекраивал ландшафт. Грунт под ним вздыбливался, стены, которых он касался, обращались в пыль, воздух дрожал и стонал под его напором. Он был кометой, неумолимой и всесокрушающей, слепой силой природы.
Масато же был не фехтовальщиком. Он был тенью, скользящей между каплями ливня. Он был ветром, который невозможно поймать. Его шаги были бесшумными, движения — плавными, почти ленивыми, но абсолютно точными. Он не уворачивался от атак; он позволял им проходить сквозь то пространство, где он только что был. Он появлялся в мертвых углах обзора Кенпачи, его клинок описывал короткие, экономные дуги, не для нанесения раны, а для контроля дистанции, для отвода, для легкого касания, которое заставляло мышцы капитана непроизвольно напрягаться. Он танцевал. Танцевал смертельный танец в сантиметрах от лезвия, способного разрубить его пополам.
«Правый бок открыт на 0.8 секунды. Контратака? Нет. Он ожидает этого. Его центр тяжести смещен на правую ногу. Это ловушка.»
Кенпачи, промахнувшись с очередным сокрушительным ударом, который вырвал из земли борозду длиной в три метра, даже не оглянулся. Он тут же, с рычанием, похожим на скрежет тормозов уходящего с рельсов поезда, развернулся на пятке. Его взгляд, полный дикого азарта, нашел Масато, уже успевшего отойти на десять шагов.
— Не убежишь! — проревел он, и снова ринулся в атаку.