И так продолжалось. Каждый раз, когда огромный клинок Кенпачи, казалось, вот-вот пронзит плоть, Масато оказывался уже в другом месте. Каждый раз, когда Масато делал едва заметное движение, намекая на контратаку, Кенпачи уже был там, встречая его всей своей необъятной массой. Это было противостояние двух несовместимых реальностей — яростного, неконтролируемого хаоса и холодного, выверенного до абсолюта порядка.
Но напряжение росло.
Масато чувствовал это каждой клеткой своего тела. Его идеальный расчет начинал давать сбои. Не ошибки, нет. Просто Кенпачи, этот монстр инстинктов, начинал подстраиваться. Он учился. Он начинал предугадывать не движения Масато, а саму логику его уклонов. Его атаки становились менее размашистыми, но более точными. Он начал перекрывать те самые «мертвые зоны», в которые ускользал Масато.
Очередной удар — короткий, резкий тычок эфесом в грудь — Масато парировал собственным клинком. Сталь встретила сталь с оглушительным лязгом, который впервые за весь бой прозвучал по-настоящему громко. Искры, на этот раз обычные, стальные и огненные, брызнули в стороны. Масато почувствовал, как ударная волна прошла по его руке до самого плеча, заставив кости ныть. Он отскочил на несколько шагов, его дыхание, наконец, сбилось. На его лбу выступила испарина.
«Скорость адаптации… превышает расчетную. Он не думает. Он чувствует. Он меняет шаблон боя на инстинктивном уровне. Это… плохо.»
Кенпачи не стал сразу преследовать. Он стоял, его мощная грудь вздымалась, но на его лице сияла ухмылка удовлетворения. Он наконец-то почувствовал не просто движение, а сопротивление. Он увидел первую, едва заметную трещину в идеальной броне предвидения.
— Наконец-то! — его голос был хриплым от наслаждения. — Ты тоже можешь уставать!
Масато не ответил. Он лишь перехватил рукоять меча, готовясь к следующему витку этого безумного танка. Но теперь в его оранжевых глазах, помимо безмятежного расчета, появилась тень. Тень понимания, что игра только начинается, и правила в ней диктует не он.
Кенпачи выдохнул облако пара, и в следующее мгновение земля под ним вздыбилась. Он не просто бросился вперёд — он врезался в пространство перед Масато, как таран. Его зубастый клинок описал короткую, но чудовищно мощную дугу, направленную не на тело, а на точку, где Масато должен был бы оказаться при отскоке. Это была уже не грубая сила, а звериная хитрость.
Масато почувствовал это изменение ещё до того, как мышцы Кенпачи пришли в движение. «Он учится. Он предсказывает мои манёвры.» Мысль была холодной и трезвой. Вместо отскока он резко опустился на одно колено, и лезвие Зараки с рёвом пронеслось над его головой, срезая кончики его волос. Ощущение было странным — будто кто-то провёл ледяной иглой по коже черепа.
Пыль и щебень, поднятые взмахом, осыпались на его плечи. Не вставая, Масато совершил низкое, стремительное вращение, его собственный клинок, Хоко, блеснул, целясь в подколенное сустав опорной ноги Кенпачи. Это был не смертельный удар, а точный укол, призванный нарушить равновесие, купировать атаку.
Но Кенпачи, вопреки всякой логике, уже ждал этого. Он не отпрыгнул. Он всей своей массой обрушился вниз, подставляя под удар не ногу, а эфес своего меча. Масато едва успел отвести клинок, чтобы его не сломал этот контр-удар. Лязг стали был оглушительным. Импульс от столкновения отозвался острой болью в запястье Масато.
«Слишком быстро. Его тело учится быстрее, чем я могу перестраивать расчёты.»
Он откатился назад, поднялся на ноги в одном движении. Дыхание стало тяжёлым, губы пересохли. Он чувствовал, как его духовная энергия, до этого циркулировавшая ровно и экономно, начинала клокотать, реагируя на стресс. Голубое пламя Хоко дрогнуло на лезвии, став менее стабильным.
Кенпачи выпрямился. Он не улыбался теперь. Его лицо выражало сосредоточенную, почти животную ярость. Он больше не видел забавную игрушку. Он видел добычу, которая начала уставать.
— Хватит бегать, — его голос был низким и глухим, словно доносился из-под земли.
Он снова атаковал. На этот раз серией коротких, молниеносных выпадов. Он не размахивал мечом, а скорее «втыкал» его в пространство, как кинжал, каждый удар направленный в центр масс Масато, в грудь, в горло, в живот. Это была уже не буря, а удушающий град.
Масато отбивался, его клинок описывал перед ним сложные, геометрически точные узоры, парируя, отводя, скользя. Звук был уже не единичным лязгом, а непрерывной какофонией — звон, скрежет, визг. Каждый парированный удар отдавался в его костях, как удар молота по наковальне. Он чувствовал, как его ладони начинают неметь, как мышцы предплечий горят огнем.