Масато следил, его взгляд метнулся от одного кластера траекторий к другому, пытаясь вычислить закономерность. «Сдвиг влево на 15 градусов… но теперь смещение вправо… амплитуда нестабильна… Он… импровизирует. Не следует внутреннему шаблону.»
И тогда Кенпачи атаковал.
Это был не молниеносный рывок, а странный, почти неуклюжий бросок. Он сделал широкий шаг влево, его меч был занесён для мощного горизонтального удара. Все линии, все данные, которые успели сформироваться в Глазах Истины, указывали именно на это. Масато уже начал движение для уклонения вправо, его тело уже было настроено на отскок.
Но в самый последний момент, когда мышцы Масато уже были напряжены для толчка, Кенпачи совершил нечто невозможное. Он не просто изменил направление. Он, казалось, оттолкнулся от самого воздуха. Его огромное тело, вопреки законам физики, резко изменило импульс. Широкий замах не состоялся. Вместо этого он совершил короткий, взрывной выпад вперёд, и его клинок, словно жало скорпиона, нанес колющий удар прямо в ту точку, куда должен был сместиться Масато.
Глаза Истины не показали этого. Они показали только начальную, обманную фазу. Настоящая атака пришла из слепой зоны, рождённой чистой, нефильтрованной интуицией Кенпачи.
«…пустота…»
Мысль не успела оформиться. Его тело среагировало раньше. Уже начавшее движение вправо, оно резко, с надрывом, изменило траекторию. Он не ушёл от удара. Он подставил под него левое предплечье, обёрнутое внезапно вспыхнувшим голубым пламенем Хоко.
Удар был чудовищным. Острие не проткнуло руку насквозь только благодаря щиту из реяцу, но сила удара была такой, что Масато услышал глухой, неприятный хруст — не кости, слава богам, но, возможно, хряща или сухожилия. Острая, жгучая боль пронзила всю руку до самого плеча, сливаясь с уже существующей раной. Его отбросило назад, он грузно шлёпнулся на землю, откатился по щебню, оставляя за собой борозду в пыли.
Он вскочил на ноги мгновенно, на чистом адреналине. Но теперь на его лице, обычно бесстрастном, как маска, была явная, не скрываемая тень напряжения. Не страх смерти — он давно смирился с её возможностью. Это было напряжение человека, который внезапно ослеп. Чья главная система навигации вышла из строя посреди шторма. Его брови были слегка сведены, губы плотно сжаты, а в уголках рта залегли резкие складки.
Он смотрел на Кенпачи, а его Глаза Истины вспыхивали и мерцали, как неисправная лампа. Они то заливали мир чёткой, но обманчивой сетью предсказаний, то гаснили, оставляя его один на один с инстинктами и с огромным, ухмыляющимся убийцей напротив. Это было хуже, чем просто не видеть будущее. Это была пытка — получать информацию, которая оказывалась ложной, терять доверие к собственному восприятию.
Кенпачи не спешил. Он стоял на месте, медленно поводя клинком из стороны в сторону, с наслаждением наблюдая за метаниями оранжевого света в глазах противника.
— Что, целитель? — проворчал он, и в его голосе сквозило глумливое любопытство. — Картинка поплыла? Не понимаешь, куда я ударю?
Масато молчал, пытаясь унять дрожь в повреждённой руке. Он чувствовал, как пламя Хоко лихорадочно работает, латая повреждения, но это отнимало силы, которых и так оставалось мало.
«Он не предсказуем. Он… хаотичен. Его боевой стиль эволюционирует в реальном времени. Мои Глаза не успевают за ним. Они построены на анализе шаблонов, а у него их больше нет.»
Это осознание было холоднее лезвия, едва не пронзившего его грудь. Всё, на чём он строил свою защиту, всё, что делало его равным капитану в этом бою, начинало рушиться. И трещина в его идеальном предвидении грозила превратиться в пропасть, в которую он был обречён упасть.
Напряжение на лице Масато не ушло. Оно застыло там, как маска, вырезанная изо льда. Каждое мерцание его Глаз Истины отзывалось внутри него коротким, болезненным спазмом, будто кто-то водил раскаленной иглой по зрительным нервам. Он видел мир обрывками: вот четкая траектория удара, которую Кенпачи тут же отменял едва заметным смещением бедра; вот пустота, из которой внезапно возникал стальной клинок; вот ухмыляющееся лицо капитана, которое, казалось, заполнило собой всё пространство.
Кенпачи наблюдал за этим с нескрываемым наслаждением. Его улыбка, и без того широкая, стала ещё шире. Это была не просто улыбка — это был оскал чистого, ничем не омраченного блаженства. Уголки его рта тянулись к ушам, обнажая крепкие, чуть желтоватые зубы. Его единственный глаз сиял таким восторгом, будто он смотрел не на измазанного кровью и пылью противника, а на самое прекрасное зрелище в своей жизни.