— Вот так… вот так гораздо интереснее, — его голос был хриплым, но в нём не было злобы. Только радость. Глубокая, детская, и оттого бесконечно чудовищная.
И он снова пошёл вперёд.
Но теперь его движения изменились кардинально. Раньше в них была звериная мощь, теперь же к ней добавилась какая-то демоническая лёгкость. Он не просто бежал — он несся, и каждый его шаг был чуть быстрее предыдущего. Он не использовал сюнпо, не применял никаких техник. Он просто… позволял своему телу двигаться так, как оно хотело. Радость, азарт, предвкушение настоящего боя — вот что было его топливом. Каждая неудача Масато, каждый его пропущенный удар, каждое вынужденное парирование — всё это заставляло Кенпачи улыбаться ещё шире и двигаться ещё стремительнее.
Это был убийственный парадокс. Пока Масато истощал свои силы, пытаясь вернуть контроль над боем, Кенпачи лишь набирал обороты. Чем дольше длилась схватка, тем сильнее, быстрее и опаснее он становился. Его реяцу, и без того давящее, теперь гудело в воздухе с новой, ликующей частотой.
«Он не устает. Он… заряжается. От самого процесса. От моих ошибок.» Мысль была леденящей. Масато чувствовал, как его собственная духовная энергия медленно, но верно иссякает, как вода из треснувшего кувшина.
Кенпачи нанёс очередной удар — простой рубящий удар сверху. Но сейчас он пришёл на долю секунды быстрее, чем предсказывали даже работающие Глаза Истины. Масато едва успел подставить клинок. Лязг стали был оглушительным. И на этот раз он почувствовал онемение не только в предплечье, а во всей руке, до самого плечевого сустава. Его отбросило на несколько шагов назад, пятки врезались в землю, оставляя глубокие борозды.
— Не успеваешь? — прокричал Кенпачи, уже находясь в движении для следующей атаки. — Уже устал?
Он не ждал ответа. Он атаковал снова. И снова. Его удары сыпались градом. Они не всегда были сокрушительными. Иногда это были быстрые, хлёсткие удары, цель которых была не убить, а измотать, вынудить на ошибку, проверить реакцию. Он начал угадывать Масато. Не его техники, а его инстинкты. Он видел, в какую сторону тот предпочитал уклоняться под давлением, как меняется выражение его глаз в момент принятия решения, как напрягаются мышцы шеи перед рывком.
Масато был вынужден отказываться от предвидения. Мерцающие, ненадёжные Глаза Истины стали скорее помехой. Он переключился на чистое реагирование. На инстинкты, вбитые в него годами тренировок под руководством Уноханы. Его тело двигалось, парировало, уворачивалось, но теперь это давалось ему гораздо большей ценой.
Его движения, обычно плавные и экономичные, стали резче, угловатее. Он больше не скользил, как ветер; он отскакивал, как мячик, отскакивал грубо, с усилием. Он всё ещё избегал прямых попаданий, но теперь между лезвием Кенпачи и его телом оставались не сантиметры, а миллиметры. Один раз зазубренный кончик клинка распорол ему бок, оставив неглубокую, но длинную и жгучую рану. Другой раз — рассек бедро, едва не перерезав мышцу.
Кровь текла уже из нескольких ран. Его серое хаори превратилось в лоскутное одеяло из тёмных, мокрых пятен. Дыхание стало прерывистым, в горле стоял солоноватый привкус. Каждое движение отзывалось болью в десятках мест. Он чувствовал, как его силы тают с каждой секундой, в то время как Кенпачи, казалось, только начинал выходить на свой истинный, чудовищный пик.
Он стоял, опираясь на клинок, его грудь тяжело вздымалась. Пот, смешиваясь с кровью, заливал ему глаза, и он смахивал его тыльной стороной ладони, оставляя на лице грязный размазанный след. Он смотрел на Кенпачи, который не уставал, который лишь сиял от счастья, и впервые за долгие годы Масато почувствовал нечто, очень отдалённо напоминающее отчаяние.
«Он не остановится. Он будет продолжать, пока я не рухну. Пока от меня не останется ничего.» Это было не философское умозаключение, а простая, жестокая констатация факта. И он понимал, что его изящные техники, его точные расчёты и его целительное пламя бессильны перед этой безудержной, радостной яростью. Ему нужно было что-то другое. Что-то, что могло бы уровнять их шансы, пусть даже ценой его самого.
Тяжелое, хриплое дыхание Масато было единственным звуком, который он слышал ясно, помимо бешеного стука собственного сердца. Оно отдавалось в его ушах глухим, ритмичным гулом, заглушая отдаленные шумы разрушенного города. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох был короче предыдущего. Он стоял, слегка раскачиваясь, опираясь на Хоко, воткнутый в землю для поддержки. Лезвие меча входило в потрескавшийся грунт почти беззвучно, лишь с легким шелестом осыпающейся пыли.