Масато пытался реагировать. Его тело, повинуясь обрывкам визуальной информации, дёргалось, уворачивалось, отскакивало. Но это были уже не плавные, выверенные движения. Это были резкие, почти панические рывки. Он пропускал удары, которые должен был парировать. Он уворачивался в те стороны, где удара не было. Он тратил силы впустую, подчиняясь ложным командам своих же собственных глаз.
Один из ударов, настоящий, скользнул по его предплечью, оставив глубокий порез. Другой — едва не снёс ему голову, и он почувствовал, как ветер от лезвия рассекает его волосы.
Предвидение, когда-то бывшее для него ясной картой боя, превратилось в хаос. В сплошной, нечитаемый ковёр из огненных линий, которые жгли его сетчатку, но не несли никакой полезной информации. Его Глаза Истины не слепли. Они перегревались. Система, созданная для анализа и предсказания, столкнулась с силой, которая была по своей природе хаотичной, непредсказуемой, и эта система начала давать сбой, не выдерживая чудовищного, нефильтрованного потока данных, который генерировал Кенпачи Зараки одной лишь своей радостной яростью.
Масато стоял, его дыхание стало прерывистым, поверхностным. Он смотрел на улыбающегося капитана сквозь дёргающуюся, мерцающую паутину ложных траекторий, и понимал, что его величайшее преимущество обратилось против него. Он был слеп. Слеп от скорости. Слеп от силы. И в этой слепоте он был обречён.
Звон в ушах не утихал. Он превратился в непрерывный высокочастотный писк, словно в мозгу Масато лопнула какая-то струна. Этот звук заглушал всё — тяжёлое дыхание Кенпачи, шелест осыпающейся пыли, даже отдалённый гул разрушенного города. Мир вокруг него продолжал дёргаться и расплываться. Оранжевые траектории плясали перед его глазами, то сливаясь в ослепительные пятна, то рассыпаясь на миллионы бесполезных искр. Попытка сфокусироваться на чём-либо вызывала тошноту и новую волну боли в висках.
«Нельзя полагаться на них. Они врут. Они убьют меня.»
Мысль была холодной и чёткой, как осколок льда. Он заставил себя отключиться от этого визуального шума. Это было похоже на то, как если бы он закрыл глаза, но не физически, а ментально. Он перестал читать бой и начал чувствовать его.
И в этот момент Кенпачи сократил дистанцию.
Он не сделал резкого рывка. Он просто шагнул вперёд, один тяжёлый, уверенный шаг, затем другой. Теперь они стояли так близко, что Масато мог разглядеть каждую зазубрину на вражеском лезвии, каждую каплю пота на лице капитана, каждый луч дикой радости в его единственном глазу. Запах — смесь пота, крови, пыли и чего-то дикого, звериного — ударил ему в ноздри, густой и удушливый.
Пространства для манёвра не осталось. Не было места для изящных уклонов и точных парирований. Теснина, образованная их телами, стала новой ареной.
Кенпачи нанёс удар. Короткий, взрывной удар снизу, цель — солнечное сплетение.
Масато не видел траектории. Он почувствовал её. Он почувствовал, как воздух сгустился перед ним, как мышцы предплечья Кенпачи напряглись за мгновение до движения. Его тело среагировало само. Он не отпрыгнул — не было куда. Он уклонился на чистом инстинкте, короткий, резкий сдвиг вбок, всего на несколько сантиметров. Лезвие прошло так близко, что обожгло его кожу духовным давлением, даже не касаясь её.
Но Кенпачи уже был в движении. Второй удар, горизонтальный, направленный в его рёбра. Уворачиваться было невозможно. Масато подставил предплечье, обёрнутое остатками голубого пламени. Удар пришлся вскользь, но силы было достаточно, чтобы отбросить его в сторону, наступить на ногу, которая чуть не подкосилась от боли. Кость не сломалась, но он почувствовал, как по ней прошла трещина — не физическая, а энергетическая, удар по самой его духовной структуре.
Так начался новый виток боя.
Исчезла та нереальная, почти магическая картина, где один парил между ударами, а другой крушил всё вокруг. Теперь это была грубая, жестокая, «человечная» схватка на выживание. Два тела, сцепившиеся в тесном пространстве, где каждый сантиметр, каждое мгновение решало исход.
Масато перестал танцевать. Он выживал. Он больше не скользил между кометами — он находился в самом их эпицентре. Его движения стали короче, резче, грязнее. Он использовал локти, колени, плечи, чтобы создавать себе пространство. Он принимал удары, которые не мог избежать, подставляя наименее уязвимые части тела, гася их силу через минимальные, едва заметные смещения, через мгновенное напряжение мышц. Голубое пламя Хоко теперь не столько атаковало или лечило, сколько работало как амортизатор, поглощая и рассеивая чудовищную энергию ударов Кенпачи.