Он пропустил удар в плечо — то самое, уже израненное. Боль была ослепительной, но он успел смягчить её, подавшись назад вместе с движением клинка. Он пропустил удар в бедро — и почувствовал, как пламя на нём вспыхнуло и погасло, пытаясь восстановить разорванные ткани. Дыхание его стало хриплым, горло пересохло окончательно. Он чувствовал вкус крови — своей крови — на языке.
Но он держался. Он не падал. Он не отступал. Он стоял в этом аду, принимая на себя всю ярость Зараки, и отвечал не изящными фехтовальными приёмами, а грубой, инстинктивной борьбой. Его клинок, Хоко, теперь использовался не для атак, а для коротких, отвлекающих тычков, для отведения смертоносных ударов, для того, чтобы цепляться за неровности на лезвии Кенпачи и хоть на мгновение выводить его из равновесия.
Кенпачи заметил это изменение. Его ухмылка, на мгновение пропавшая, вернулась на лицо, но теперь в ней было нечто новое. Не просто азарт, а почти что… признательность. Глубокое, животное удовлетворение.
Он отступил на шаг, давая им обоим передышку в несколько секунд. Его грудь вздымалась, но его глаза сияли.
— Вот так! — его голос прорвался сквозь писк в ушах Масато, низкий и полный одобрения. — Так гораздо лучше! Ближе! Настоящее!
Для него это был не просто бой. Это было причащение. И то, что его противник, наконец, опустился до его уровня, до уровня грубой, примитивной силы и выносливости, было высшей формой комплимента. Он не хотел побеждать тактику или магию. Он хотел сломать волю. И теперь, глядя на измождённое, истекающее кровью, но всё ещё стоящее перед ним существо, он видел, что эта воля достойна того, чтобы её сломать.
Короткая передышка, длиной в два вздоха, закончилась так же внезапно, как и началась. Воздух, едва успевший немного очиститься от пыли, снова сгустился, наполняясь свинцовой тяжестью готовящегося удара. Кенпачи стоял, его плечи были расслаблены, но каждый мускул на его торсе был подобно натянутому тросу, готовому сорваться. В его единственном глазу плясали отсветы того, что он только что увидел — агонию, принятую в упор, волю, не сломленную, но вывернутую наизнанку, до самых примитивных инстинктов. И это зрелище было для него слаще меда.
Масато чувствовал его взгляд на себе, тяжелый, как прикосновение. Он стоял, едва не падая, опираясь на Хоко. Дерево рукояти было липким от смеси пота и крови. Каждая клетка его тела кричала от боли и истощения. Дыхание было хриплым, прерывистым; он ловил ртом воздух, но его, казалось, все не хватало. Голова была пустой и тяжелой одновременно, а в ушах все так же стоял тот самый высокочастотный писк, заглушавший все остальные звуки.
Он больше не пытался заставить Глаза Истины работать. Он смирился с их предательством. Теперь он полагался только на оставшиеся силы и на ту животную часть себя, которую годами, десятилетиями, столетиями пытался загнать вглубь, под маску спокойного целителя. Ту часть, которую в нем взрастила Унохана.
Кенпачи атаковал. На этот раз его движение было обманчиво простым — прямой, мощный удар в грудь, похожий на удар тараном. Но за простотой скрывалась чудовищная скорость. Его меч, казалось, даже не рассекал воздух, а просто мгновенно возникал в новой точке пространства, уже в сантиметрах от цели.
Расчет, анализ, предвидение — все это было бесполезно. Оставалось только чувство.
И тело Масато среагировало.
Но это была не та плавная, экономичная работа мышц, к которой он привык. Это было не парирование и не уклон. Это был резкий, почти судорожный бросок всего тела вперёд, навстречу удару. Его левая рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела, вдруг взметнулась вверх. Движение было неестественно быстрым, порывистым, лишенным всякой грации. Мышцы на его руке вздулись, напряглись до дрожи, и на мгновение сквозь разорванный рукав хаори можно было увидеть, как они двигаются не плавными тягами, а отдельными, рваными волнами, словно под кожей извивалось что-то живое, пытающееся вырваться наружу.
Его ладонь, открытая, со слегка согнутыми, напряженными пальцами, встретила плоскую сторону лезвия не блоком, а ударом. Не отталкивая, а отшибая.