Голубое пламя Хоко, обычно струящееся ровным потоком, на этот раз вспыхнуло вокруг его руки яростно, почти истерично. Оно не горело — оно рвалось наружу короткими, рваными всполохами, цвет его на мгновение стал почти белым, ослепительным и болезненным для глаз. Пламя не обволакивало клинок, а яростно атаковало его, впиваясь в сталь с шипением, напоминающим змеиное.
Звук столкновения был не глухим ударом, а резким, сухим хлопком, как будто лопнула толстая кожаная плеть. Клинок Зараки, несший в себе всю мощь Кенпачи, был отброшен в сторону. Не сильно, всего на несколько сантиметров, но этого хватило. Лезвие прошло мимо груди Масато, лишь распоров ему уже изорванный хаори и оставив на коже тонкую, длинную царапину.
На лице Кенпачи на мгновение мелькнуло удивление, которое тут же сменилось ещё более жадным, восторженным интересом. Он почувствовал не просто силу в этом отбиве. Он почувствовал нечто иное. Что-то дикое, неконтролируемое, чужеродное изящной технике шинигами.
Но момент длился меньше секунды.
Масато, отбросив клинок, тут же отпрянул назад. Его собственное движение, столь резкое и неестественное, казалось, напугало его самого. Он сделал шаг, пошатнулся, и его рука, только что бывшая орудием невероятной скорости и силы, дрогнула и опустилась. Напряжение с мышц спало, оставив после себя лишь ноющую, гудящую боль и странное ощущение пустоты, будто из него на мгновение вырвалось что-то важное. Рваные вспышки пламя утихли, сменившись привычным, тусклым голубым свечением, которое тут же устремилось к новой царапине на его груди.
Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою дрожащую руку с выражением, в котором смешались боль, усталость и… страх. Не страх перед Кенпачи. А страх перед тем, что таилось в нем самом.
«Что это было?..» — пронеслось в его голове, ясно и холодно. Это был не его удар. Не его движение. Это было что-то другое. Что-то, что жило глубоко внутри и только что на мгновение показало свою силу.
Кенпачи не атаковал сразу. Он медленно опустил свой клинок, его ухмылка стала задумчивой, изучающей.
— Интересно… — протянул он, и в его голосе снова зазвучали нотки любопытства. — Очень интересно…
Тишина, последовавшая за тем странным, звериным движением Масато, была густой и тяжёлой, как смола. Она висела в воздухе, приглушая даже вечный писк в его ушах. Кенпачи не сводил с него своего единственного глаза, и в его взгляде теперь читалось не просто любопытство, а нечто более глубокое, почти одержимость. Он учуял новую грань в своём противнике, скрытый пласт, и жаждал раскопать его, какой бы ценой это ни обошлось.
Масато стоял, всё так же опираясь на меч. Его рука, та самая, что на мгновение обрела нечеловеческую скорость, теперь висела плетью, онемевшая и чужая. Внутри него всё кричало. Кричали мышцы, кричали разорванные связки, кричала истощённая духовная энергия. Но громче всех кричал инстинктивный, животный страх перед тем, что он только что проявил.
«Нельзя… нельзя отпускать это. Держать… контроль.»
Он зажмурился, пытаясь загнать обратно эту дикую, рвущуюся наружу сущность. Ему нужно было вернуть ясность. Ему нужно было видеть. Отчаянным, последним усилием воли он снова сфокусировался на своих Глазах Истины. Он впихнул в них всю свою оставшуюся силу, всю свою боль, всю свою ярость, требуя ответа.
И они вспыхнули.
Но это был не свет ясности. Это был свет агонии.
Мир перед ним не прояснился — он рассыпался. Оранжево-золотые траектории, когда-то бывшие тонкими нитями судьбы, теперь превратились в огненные разломы, в трещины, раскалывающие реальность. Они зияли, как раны, из них лился не свет, а боль. Он видел не будущее, а хаос. Хаос из боли, шума и перегрузки. Его предвидение, его величайший дар, окончательно рухнуло под собственной тяжестью, не выдержав давления чудовищной силы Кенпачи и внутреннего смятения самого Масато.
Сквозь этот горящий, дёргающийся хаос он увидел, как Кенпачи снова пошёл на него. Не рывком. Не прыжком. Медленно, неумолимо, шаг за шагом. Каждый его шаг был тяжёлым и мерным, как удар молота по наковальне судьбы. Он приближался, и казалось, что трещины в мире расступаются перед ним, не в силах его удержать.
— Ослабел? — голос Кенпачи прозвучал почти ласково, но в этой ласковости была леденящая душу уверенность палача. Он поднял меч, лезвие замерло в воздухе, готовое обрушиться для последнего, решающего удара.