И в этот момент, когда казалось, что всё кончено, Масато пошевелил губами.
Он не сказал команду освобождения. Он не стал призывать своё шикай. Вместо этого из его пересохшего горла вырвался шёпот. Тихий, но наполненный такой концентрацией духовной силы, что воздух вокруг него задрожал.
— «Вершина помутнения, просочившаяся наружу…»
Это были не его слова. Это были древние, ритуальные слова, полные тёмной мощи. С каждым слогом пространство вокруг Кенпачи начинало темнеть, сгущаться, как будто сама реальность сворачивалась в узел.
— «Сосуд, наполненный безумием. Вскипающая, отрицающая, немеющая, мерцающая, сдавливающая дремота…»
Кенпачи остановился, его глаз расширился от удивления. Он почувствовал, как невидимые тиски сжимают его со всех сторон. Воздух стал тягучим, как смола.
— «Стальная ползающая принцесса. Безумная дезинтегрирующая кукла…»
Тени сомкнулись. Из ничего, из самых глубин духовного давления, возникли очертания. Огромные, чёрные, отполированные до зеркального блеска стены. Они сформировались в мгновение ока, сомкнувшись над Кенпачи с оглушительным, беззвучным грохотом, который отозвался в костях у всех присутствующих.
— «Объединяйся! Противодействуй! Наполни землю бессилием, которое знаешь лишь ты!»
Последние слова прозвучали как приговор. На месте, где только что стоял Кенпачи Зараки, теперь возвышался идеальный чёрный куб. Хадо № 90. Курохитсуги. «Чёрный Гроб».
Внутри куба, в абсолютной, беззвучной темноте, десятки, сотни духовных копий из чистой энергии реяцу должны были вонзаться в тело пленника, пронзая его снова и снова, искажая само пространство-время вокруг него.
Масато стоял на коленях, его грудь тяжело вздымалась. Использование заклинания такого уровня выжгло из него последние силы. Но он не упал. Медленно, с видимым усилием, он поднялся на ноги. Его движения были уже другими. В них не было прежней усталости, прежней боли. Была лишь ледяная, безразличная ясность.
Он отряхнул рукав своего хаори, смахнув с него пыль и осколки щебня. Жест был неестественно спокойным, почти бытовым, и оттого — пугающим. Он поднял голову, и его взгляд, теперь лишённый оранжевого свечения, был холодным и пустым, как поверхность озера в безветренную ночь.
— Я проверил предел своего тела, — произнёс он тихо, но его голос был отчётливо слышен в наступившей тишине. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только констатация факта. — Пора заканчивать игры и использовать настоящее оружие.
Он раскрыл то, что скрывал всё это время. Вся эта яростная, кровавая схватка, всё это избиение на грани жизни и смерти… для него это было не более чем проверкой. Любопытством. Тестом на выносливость после долгих лет изнурительных тренировок под началом Уноханы. И теперь, удовлетворив своё любопытство, он был готов перейти к настоящему делу.
В его руке Хоко дрогнул, и по лезвию пробежала слабая голубая искра. Он готовился высвободить шикай.
Но в этот момент чёрный куб дрогнул.
Сначала это была едва заметная вибрация. Затем на его идеально гладкой поверхности появилась тонкая, как волос, трещина. Она побежала вверх, разветвляясь, как молния. Изнутри куба донёсся приглушённый, но яростный рёв. Рёв не боли, а чистой, ничем не сдерживаемой ярости.
С треском, похожим на раскалывание горы, куб разлетелся на тысячи острых осколков чёрного света, которые тут же испарились в воздухе. На его месте стоял Кенпачи. Его одежда была слегка порвана, на его теле виднелись десятки свежих, неглубоких порезов — следы духовных копий. Но в его глазах горел такой огонь, такой неукротимый азарт, что казалось, он готов был разрушить весь мир лишь бы продолжить этот бой.
Он вырвался. И теперь он знал, что самое интересное только начинается.
Глава 45. Против чудовища
Тишина, наступившая после разлома куба, была неполной и обманчивой. Она была густой, как тяжёлый войлок, пронизанным звоном в ушах и давящим гулом, исходящим не из воздуха, а из самого пространства. Улица Сейрейтей, некогда вымощенная гладким серым камнем и обрамлённая стройными зданиями из тёмного дерева и белой штукатурки, перестала существовать. На её месте зияла свежая рана, чаша разрушения диаметром в сотню шагов.
Пыль, поднятая столкновением, ещё не успела осесть. Она клубилась в медленных, ленивых вихрях, подсвеченная косыми лучами заходящего где-то за осколками крыш солнца. Миллиарды мельчайших частиц штукатурки, древесной крошки, растёртого в порошок камня танцевали в жёлтом свете, создавая плотную, почти осязаемую пелену. Воздух пах не просто пылью, а именно разрушением — сухим известняком, опалённой древесиной и чем-то резким, металлическим, что было похоже на запах молнии, ударившей в землю.