Одновременно с этим его ноги ниже колен охватило то же голубое сияние. Брюки и обмотки растворились, не сгорели, а будто были поглощённы энергией. На их месте появились мощные, изогнутые лапы, покрытые не перьями, а мелкими, плотно прилегающими друг к другу чешуйками того же сияющего голубого оттенка. Когти, выросшие из пальцев ног, были длиной в добрых пол-аршина, кривыми, острыми как бритвы и отполированными до зеркального блеска самим светом, их породившим. Когда Масато слегка перенёс вес тела, эти когти впились в раскалённый битвой камень под ногами не со скрежетом, а с тихим, влажным шх-шх, будто раскалённый металл входил в масло. Камень не треснул — он просто расплавился в небольших, дымящихся точках вокруг каждого когтя.
Пламя, голубое и прохладное на вид, но от которого воздух над ним струился маревым искажением, облепило его торс, не сжигая одежду, а существуя параллельно с ней. От его плеч, от локтей, струились длинные, подобные шлейфам шёлка, языки этого огня. Всё его тело было окутано нимбом искажённого, дрожащего пространства и невероятного, сконцентрированного света.
Кенпачи Зараки наблюдал за этим преображением, не шелохнувшись. Его ухмылка вернулась, но теперь в ней не было просто дикой радости. Появился оттенок признательности, уважительного интереса мастера, увидевшего сложную и красивую технику. Он медленно, с натужным скрипом, повернул голову, разминая шею, и его голос, хриплый и громкий, разрезал звон дрожащих крыльев и шипение пламени.
— Вот это, — произнёс он, растягивая слова, наслаждаясь их вкусом. — Вот это уже по-нашему.
Это были не просто слова. Это было разрешение. Сигнал. Констатация факта, что игра закончилась и началось настоящее дело.
И в этот момент Масато, чьи глаза теперь горели изнутри тем же ледяным голубым огнём, сделавшим радужки невидимыми, двинулся. Он не шагнул. Он не прыгнул. Крылья из стеклянного пламени за его спиной, до этого лишь дрожа, вдруг взметнулись. Это не был взмах — это был взрыв. Мощная, сокрушительная волна энергии ударила от них вниз, в землю. Камень под его ногами, и без того расплавленный, теперь вздыбился, разлетелся веером раскалённых брызг, больше похожих на лаву, чем на камень. От центра, где он стоял, во все стороны, с грохотом, заглушающим любой звук, побежали глубокие трещины, выворачивая пласты мостовой.
Когтистые лапы оттолкнулись, но не для прыжка. Они впились в землю, превратившуюся в податливую массу, и всё его тело, ведомое этим первым, освобождающим взмахом крыльев, взорвалось с места. Он не полетел — его выстрелило вперёд, оставляя за собой не след, а сплошной, расширяющийся канал турбулентного голубого огня и распылённого камня. Воздух, который секунду назад был наполнен медленной пылью, теперь закипел. Он вскипел, словно вода в котле, огромными пузырями искажения, волнами жара, от которого остатки деревянных балок на обломках стен вспыхнули мгновенно и бесшумно, превратившись в столбы пепла. Сам свет вокруг изменился — всё было окрашено в пульсирующие, мороковые оттенки синего и ультрамарина.
И всё это — взмах крыльев, взрыв камня, кипение воздуха — было лишь первым моментом. Всего лишь первой фазой. Началом.
Зависший в воздухе, в эпицентре закипающего мира, Масато Шинджи стал не человеком, а сердцевиной голубого урагана. Звук был уже не просто гулом — он превратился в сплошной, давящий на барабанные перепонки рёв. Рёв пламени, рвущегося из крыльев, рёв раскалённого воздуха, рёв разрушаемого в пыль камня внизу. Этот грохочущий поток звуков был настолько плотным, что казалось, будто он вытеснил саму атмосферу, оставив только среду для боя.
В этом голубом аду, подсвеченном снизу оранжевыми отблесками тлеющих обломков, Кенпачи Зараки не ждал. Он не принял оборонительную стойку. Он встретил ураган. Его тело, казавшееся неповоротливым, сжалось, как пружина из живого гранита, и он выстрелил вертикально вверх, навстречу падающему сверху огненному противнику. Он не летел — он проламывал пространство. Плотный воздух перед ним не расступался, а взрывался, оставляя за его спиной кратковременный конус белого пара — след преодолённого звукового барьера в первые же мгновения движения.