Рапира вонзилась. Снова тот же шипящий звук, запах палёной плоти. Голубое пламя на конце клинка вгрызлось в мышцу бедра Кенпачи. Капитан даже не дрогнул. Он только сильнее рассмеялся, а его свободная левая рука, сжатая в кулак, рванулась вверх, прямо в грудь Масато, всё ещё находившегося в пределах досягаемости.
«Отход.»
Масато оттолкнулся. Но не ногами — крыльями. Огромные голубые плоскости за его спиной совершили резкое, хлёсткое движение вниз и назад. Воздух под ним снова взорвался, отбросив Кенпачи и его самого в противоположные стороны. Рапира выскользнула из раны на бедре капитана, оставив после себя дымящееся, почерневшее отверстие.
Они разлетелись. Масато, отброшенный взрывом воздуха, перевернулся в небе, крылья стабилизировали его, и он снова завис в двадцати метрах от земли, лицом к противнику. Его левая рука свисала, неестественно выгнутая в локте. Из глубокой, зияющей раны на предплечье струилось не только кровь, но и потоки того же голубого пламени. Пламя клубилось вокруг раны, сшивая края, обугливая ткани и наращивая новые. Кость скрипела, становясь на место. Боль была всё ещё огненной, но она отступала, замещалась холодным, знакомым ощущением регенерации — щекочущим, неприятным, но жизненно необходимым. Он согнал её на периферию сознания.
Кенпачи же опустился на землю, врезавшись в груду обломков. Он не упал, а приземлился на ноги, согнув колени и оставив под собой ещё одну небольшую воронку. Он выпрямился, оглядев свежую рану на бедре. Дыра в ткани тлела. Он шлёпнул по ней ладонью, потушив голубые искры, и снова захохотал, глядя на Масато в небе.
— Неплохо! — прокричал он, и его голос был полон одобрения. — Царапаешь! Но царапины — это удел котят! Покажи, как рвут на куски!
Масато не отвечал. Он дышал глубже, чувствуя, как каждое движение крыльев, каждое усилие по регенерации вытягивает из него энергию. Его левая рука уже могла сгибаться. Края раны стянулись голубоватым, похожим на стекло шрамом из застывшего пламени. Он перехватил рапиру в другую руку, дав повреждённой конечности время на полное восстановление. Его Глаза Истины, горевшие оранжево-золотым огнём, сканировали фигуру противника, отмечая мельчайшие смещения веса, напряжение мышц, колебания его чудовищного реяцу. «Следующая атака будет с разворота. Он использует инерцию падения. Нужно подняться выше.»
Это была не философия. Это была механика. Математика боя. Танец над пропастью, где каждый шаг вычислялся, а каждая капля пролитой крови была частью уравнения.
Воздух, казалось, кристаллизовался. Между зависшим в полёте Масато и стоящим на руинах Кенпачи возникло невидимое, пульсирующее напряжение. Это была не просто пауза перед боем. Это был миг переоценки. Кенпачи перестал смеяться. Его ухмылка никуда не делась, но в ней исчезла беспечность. Она стала сосредоточенной, цепкой. Он перестал видеть в противнике просто интересную игрушку для битья. Теперь он увидел задачу. И задачу эту он намеревался решить со всей присущей ему прямолинейной жестокостью.
Он больше не стоял просто так. Его стойка изменилась. Он широко расставил ноги, глубоко вогнав ступни в груду битого камня под собой. Его корпус слегка наклонился вперёд, как бык, готовящийся к броску. Правую руку с меча он отвёл далеко назад, левую выставил вперёд, пальцы сжались в кулак. И он начал дышать. Это не было обычным дыханием. Каждый вдох был медленным, глубоким, с присвистом, будто он втягивал в себя не воздух, а саму атмосферу разрушения вокруг. С каждым таким вдохом его духовное давление, и без того чудовищное, начинало нарастать.
Это был уже не просто гул. Это становилось физическим явлением. Реяцу Кенпачи переставало быть аурой. Оно становилось полем. Видимым невооружённым глазом. Воздух вокруг его тела начал темнеть, не от отсутствия света, а от невероятной плотности энергии. Он мерцал багрово-чёрными волнами, как марево над раскалённой пустыней. От его ног по земле, уже и так разрушенной, пошли новые трещины. Они не раскалывались — они расползались, как паутина под невыносимой тяжестью. Камни размером с человеческую голову, лежавшие неподалёку, начали вибрировать, подскакивать на месте, а затем, с резким, сухим треском, разлетались вдребезги, будто их изнутри разрывало невидимой силой. Пыль, которая медленно начала оседать после предыдущих взрывов, снова взметнулась вверх, но на этот раз её не развеяло — её прижало к земле, образовав уплотнённый, дрожащий слой.
Масато, все ещё парящий на высоте пятиэтажного дома, ощутил это давление всем своим существом. Это было не похоже на груз, давящий сверху. Это было как будто само пространство вокруг него сжималось, пытаясь раздавить его в точке. Его голубые крылья из огненного стекла, до этого уверенно державшие его на плаву, дрогнули. Кончики самых длинных перьев-лезвий начали рассыпаться на мелкие искры, не от удара, а от чистого, подавляющего силового воздействия. Воздух, которым он дышал, стал густым, как сироп, и обжигающе горячим. Каждое движение, даже просто удержание позиции, требовало теперь втрое больше усилий.