«Усиливает плотность… Но не атакует. Он сжимает пространство боя. Ограничивает манёвренность.»
Мысль была быстрой, аналитической, но под ней клокотал холодный узел тревоги. Его «Глаза Истины», и без того работающие на пределе, отреагировали на новую угрозу. Оранжево-золотой огонь в его радужках вспыхнул яростнее, ярче. Мир вокруг изменился.
Он перестал видеть Кенпачи как единое целое. Теперь он видел его как сгусток анатомии, механики и энергии. Он видел, как мощные мышцы на ногах капитана напрягаются, перераспределяя вес. Видел, как сухожилия на руке, сжимающей меч, натягиваются до предела. Видел пульсацию духовной энергии под кожей — не равномерный поток, а бурлящую, хаотичную реку, сходящуюся в мощные вихри вокруг суставов и вдоль позвоночника. Он видел тепло — не как цвет, а как градиент. Самое яркое, раскалённое до бела пятно было в центре груди Кенпачи, где билось его чудовищное сердце, качающее не кровь, а чистую боевую ярость.
Но самое важное — он видел траектории. Не одну. Не десяток. Сотни. Тысячи. Они прорисовывались в его сознании, как тонкие, светящиеся линии, расходящиеся из каждой точки тела Кенпачи. Линии возможных движений. Одни были яркими, почти гарантированными — простые, прямые атаки, основанные на текущей стойке. Другие — туманными, размытыми, возможными лишь при изменении условий. Это было похоже на чтение древнего, сложного текста, где каждое движение мышцы было иероглифом, а их сочетание складывалось в предложение, предсказывающее следующий удар.
И все эти предложения, без исключения, говорили об одном: смерть.
Каждая траектория, которую он мог просчитать, заканчивалась для него разрушением. Рассечённый пополам. Размозжённый ударом кулака. Разорванный в клочья после серии ударов. Его разум, усиленный Глазами, проигрывал эти сценарии с молниеносной скоростью, и все они заканчивались одним и тем же. Кенпачи не атаковал, чтобы победить. Он атаковал, чтобы уничтожить.
И в этот момент его собственное пламя, окутывающее его, дрогнуло. Это был не сбой в контроле. Не усталость. Это было что-то иное, глубокое, идущее изнутри. Голубое сияние его шикая, его рапиры, его крыльев, на мгновение — буквально на долю секунды — дёрнулось. Словно под ровным, мощным пламенем газовой горелки вдруг проступила неровная, дикая вспышка другого огня. Огонь был не голубым, а тусклым, грязно-оранжевым, с оттенком ржавого железа. Он не светил, а пожирал свет вокруг себя. Исчез так же быстро, как появился. Но вместе с ним пришло странное ощущение — будто где-то в самой глубине его связи с Хоко, в ядре его духовных сил, что-то шевельнулось. Что-то постороннее. Чужое. Что-то, что отозвалось на чудовищное давление реяцу Кенпачи не страхом, а… голодом. Или срывом. «Что это? Шикай? Нет… глубже.»
У него не было времени размышлять.
Кенпачи закончил свой глубокий вдох. Он замер. А потом — исчез.
Не в смысле скорости. Он физически исчез с того места, где стоял. Камни под его ногами, уже ослабленные давлением, взорвались вверх фонтанчиком пыли и щебня. Но самого его там не было.
Масато даже не успел подумать. Его Глаза Истины, обрабатывающие тысячи вариантов, выдали единственный возможный в данных условиях. «Слева. Диагонально снизу. Цель — таз, чтобы отсечь возможность полёта.»
И он двинулся. Его тело, скованное давящим полем, отреагировало не на сознательную команду, а на чистый инстинкт выживания, направляемый видением Глаз. Он не полетел в сторону. Он упал вниз, поджав ноги-лапы. В тот же миг пространство, где он только что парил, взорвалось.
Кенпачи материализовался там, как призрак. Его меч, приведённый в движение всем телом, прочертил в воздухе дугу такой силы, что за ней остался не просто след, а временный разрыв — тёмную, дрожащую полосу, в которую на мгновение затянуло клубы пыли. Удар пришёлся в пустоту. Но инерция была такова, что Зараки, не касаясь земли, развернулся в воздухе, используя лишь мышцы корпуса, и его левая нога, обутая в сандалию, рванулась вниз, туда, куда падал Масато — удар каблуком, способный раскроить скалу.