Удар Кенпачи обрушился. Он пришёлся не по центру, а скользнул по лезвию рапиры, отклонившись от первоначальной цели, но сила его была такова, что даже этот скользящий контакт отшвырнул Масато, как щепку. Его протащило по земле, оставив глубокую борозду в щебне и пыли. Голубое пламя на его груди, там, где прошла ударная волна, вспыхнуло ярко-бирюзовым цветом, и на миг Масато почувствовал не боль, а странное, щекочущее онемение, будто эта часть тела перестала быть его.
Он вскочил на ноги, дыхание сбилось. Регенерация, всегда работавшая автоматически, бросилась залечивать новые ушибы и ссадины. И она сделала это слишком быстро, слишком агрессивно. Голубое пламя на ссадинах закипело, ткань под ним срасталась не плавно, а с неприятным, судорожным подёргиванием. На его левом плече, где камень пробил кожу, пламя не просто затянуло рану — оно образовало небольшой, бугристый нарост из застывшей энергии, похожий на голубой струп. Ощущение было чужим, неконтролируемым, будто его тело лечил не он, а какой-то неведомый, поспешный автомат.
— Ха-ха! Вижу, вижу! — Кенпачи, не преследуя сразу, наблюдал за ним, словно за редким зрелищем. — Огонь пляшет! Руки дрожат! Давай, покажи больше! Что там у тебя внутри сидит?
Масато попытался атаковать, чтобы перехватить инициативу. Он вытянул руку, и из кончиков его пальцев, помимо рапиры, вырвался веер из десятка мелких, игольчатых всполохов пламени — его версия дистанционной атаки, точной и быстрой.
Но пламя опоздало. Команда была дана, а выстрел произошёл на полсекунды позже. Иглы вылетели не веером, а кучно, потеряв прицел. Кенпачи даже не стал уклоняться. Он махнул мечом перед собой, как мухобойкой, и сбил большинство игл. Несколько всё же вонзились ему в грудь и предплечье, оставив маленькие дымящиеся точки. Он посмотрел на них, потом снова на Масато, и его смех стал громче.
— Совсем разладилось! — он начал приближаться шагом, уже не бегом, наслаждаясь зрелищем. — Интересно, что будет, если ткнуть в тебя поглубже? Может, твоё нутро наружу вывалится?
Масато отступал, пытаясь перестроиться. «Кидо. Нужно использовать бакудо. Сковывающее. Остановить его, чтобы выиграть время.» Он поднял левую руку, пальцы сложились в знакомую мудру для бакудо № 62 — «Хьяппоранкан». Он мысленно произнёс название, сконцентрировал реяцу…
И внутри что-то дёрнулось. Резкая, пронзительная боль, не в теле, а где-то в самой основе его духовных сил, пронзила его, как игла. Он вздрогнул, и сложение пальцев распалось. Вместо фиолетового жезла сковывающей энергии из его ладони вырвался клубок неконтролируемого, дикого пламени, окрашенного в тот самый ядовито-бирюзовый и оранжевый цвет. Оно шипело и булькало, как кислота, упало на землю и стало разъедать камень, вместо того чтобы лететь к цели.
Паника, холодная и тошнотворная, впервые за весь бой закралась в его сознание. Это был не страх смерти. Это был страх потери контроля. Страх перед тем, что его собственная сила, его дзампакто, его сущность целителя, отворачивается от него, загрязняется чем-то изнутри. «Что происходит? Что это? Инфекция… Духовный Паразит?… Хоко решил пошутить?!»
Кенпачи был уже в пяти шагах. Он видел провал с кидо, видел панику в глазах Масато, и его азарт достиг пика.
— Ну же! — зарычал он. — Не сдавайся! Дай мне посмотреть, на что ты способен, когда сойдёшь с ума!
И он нанёс удар. Не самый сильный. Не самый быстрый. Но рассчитанный. Горизонтальный разрез на уровне пояса.
Масато, его «Глаза Истины» залитые помехами, увидел удар слишком поздно. Он попытался отпрыгнуть, но его собственное пламя на ногах-лапах среагировало вяло, неуверенно. Лезвие меча Зараки прочертило линию по его животу.
Боль была огненной и яркой. Но хуже было то, что последовало за ней. Голубое пламя регенерации ринулось закрывать рану. И оно сделало это с уродливой, пугающей скоростью. Плоть срасталась неаккуратно, образуя грубый, выпуклый шрам из застывшей энергии. А из самой раны, вместе с кровью, на миг брызнуло несколько капель той самой густой, мутной жидкости с радужным отливом — того «огненного гноя», что был предвестником конца. Он почувствовал слабость, головокружение. Его пламя вокруг тела погасло на мгновение, затем вспыхнуло снова, но теперь его цвет был явно смешанным — голубой боролся с бирюзовым и оранжевым, как два разных огня в одной печи.
Он стоял, согнувшись, одной рукой прижимаясь к свежему шраму на животе, другой опираясь на колено. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Крылья за спиной беспорядочно бились, как у раненой птицы, сбрасывая искры и клочья сияющей субстанции. Он поднял взгляд на Кенпачи, и в его оранжево-золотых глазах, помимо боли и усилия, читалась новая эмоция — недоумение. Ужас перед тем, что происходит в нём самом.