Рука Кенпачи, будто знавшая это заранее, изменила направление. Пальцы, каждый толщиной с хорошую сосиску, сомкнулись.
Охватили его горло.
Ощущение было не просто физическим. Это был крах. Пальцы не просто сдавили дыхательное горло. Они впились в плоть с такой силой, что Масато услышал хруст — не кости, а сминаемого энергетического поля, его духовной защиты. Холод. Внезапный, пронзительный холод от прикосновения, а не жар. Холод неумолимой, абсолютной силы. Его собственное голубое пламя на шее зашипело и погасло под этим захватом, не в силах противостоять.
Его оторвали от земли. Легко, будто ребёнка. Он завис в воздухе, его ноги-лапы беспомощно дернулись в пустоте. Глаза широко распахнулись. Боль от сдавленной трахеи была огненной, но её затмевало нечто иное — чувство полнейшей беспомощности. Он, лейтенант 4-го отряда, мастер уворотов и точных ударов, был пойман как котёнок. В груди что-то оборвалось — не орган, а последние остатки иллюзий о том, что этот бой можно выиграть техникой или хитростью.
— Поймал, — просто констатировал Кенпачи, глядя ему в лицо с близкого расстояния. Его дыхание пахло железом и потом. Его единственный глаз смотрел прямо в оранжево-золотые глаза Масато, и в нём не было злобы. Было жадное, ненасытное любопытство.
А потом он двинул рукой вниз.
Это не был бросок. Это было вбивание. Как забивают кол в землю.
Всё его чудовищное тело, вся накопленная в нём сила, сконцентрировалась в этом одном движении. Он не швырнул Масато — он пригвоздил его к земле.
Спина Масато ударилась о камень. Но звука удара почти не было — его заглушил грохот разрушения. Земля под ним не просто треснула. Она взорвалась. Каменные плиты мостовой, уже развороченные, теперь выгнулись вверх волной, а затем провалились вниз, образуя кратер диаметром в несколько метров. Из точки удара во все стороны побежали глубокие, чёрные трещины, с грохотом раскалывая уцелевшие фундаменты и сбрасывая в них груды щебня. Пыль взметнулась столбом, смешавшись с клубами голубого и бирюзового пламени, которое вырвалось из тела Масато от удара, будто кровь из раны.
Масато лежал на дне свежесозданного кратера. Он не чувствовал боли. Вернее, чувствовал, но она была такой всеобъемлющей, такой тотальной, что перестала быть набором отдельных ощущений. Это был просто белый шум агонии, заполнивший всё его существо. Его спина, плечи, бёдра — всё было одним сплошным синяком. Дыхание было рваным, каждое пополнение лёгких воздухом давалось с хриплым, булькающим звуком. Горло горело.
Но физическая боль была лишь фоном.
Его шикай… разваливался.
Крылья за его спиной, и без того повреждённые, теперь были похожи на разбитые витражи. Голубое стекло-пласть трескалось и осыпалось, превращаясь в сияющую пыль, которая смешивалась с поднятой землёй. Пламя, окутывающее его тело, плясало в конвульсиях. Оно то вспыхивало яркими голубыми всполохами, то тускнело, уступая место тем самым грязно-бирюзовым и оранжевым языкам, которые, казалось, не светили, а пожирали свет. Его ноги-лапы дрожали, когти бессильно царапали камень. Рапира из пламени в его правой руке рассыпалась, превратившись в неуправляемый сгусток энергии, который обжёг ему ладонь, оставив на коже чёрный, дымящийся след.
И внутри его головы… зазвучал Голос. Не его мысли. Голос Хоко. Но не тот спокойный, мудрый голос феникса, что он слышал в медитациях. Это был крик. Пронзительный, полный боли и ярости, звонкий, как треск ломающегося льда. В нём не было слов — только чистая, неоформленная требовательность, призыв, мольба. Призыв к освобождению. К чему-то большему. К тому, что скрыто за следующей гранью. К банкаю.
«Нет… не сейчас… не так…» — попытался подумать он, но его собственные мысли тонули в этом внутреннем рёве.
Кенпачи стоял на краю кратера, заглядывая вниз. Его фигура, подсвеченная бушующим внизу пламенем, казалась титанической. Он медленно спустился вниз, ступая по осыпающимся склонам кратера как по пологому холму. Он подошёл к Масато, остановился над ним, заслонив собой клочок задымлённого неба. Он наклонился, упёрся руками в колени, и его лицо снова оказалось в сантиметрах от лица Масато.
Масато видел каждую пору на его коже, старый шрам, блеск слюны на губах. Он видел, как в единственном глазу капитана отражалось его собственное искажённое болью отражение — человек, погребённый под обломками собственной силы.