Кенпачи не ударил его. Он просто смотрел. Потом его губы шевельнулись. Голос был негромким, почти интимным в грохоте разрушения вокруг, но каждое слово падало на Масато, как гиря.
— Ну же, — прошептал Кенпачи, и в его шёпоте была странная, почти отеческая настойчивость. — Это всё? Всё, на что ты способен? Эта… детская возня с огоньками?
Он протянул руку и несильно, почти по-дружески, шлёпнул ладонью по щеке Масато. Удар не был болезненным. Он был унизительным.
— Я видел твои глаза. Ты видишь больше, чем другие. Ты знаешь, как нужно биться. Так почему прячешься? — Кенпачи наклонился ещё ближе, его дыхание стало горячим на лице Масато. — Где оно? Где настоящее пламя? То, что жжёт не кожу, а душу? То, что может меня заставить почувствовать… ну, хоть что-то?
Он выпрямился, разочарованно фыркнул.
— Покажи мне. Или умри тут, как жалкая пародия на воина.
И он отступил на шаг, давая пространство. Не из милосердия. Из презрения. Из последнего, ультимативного вызова.
Масато лежал, глядя в багровое от дыма небо. Крик Хоко в его голове достиг апогея, превратившись в сплошной, оглушительный звон. Его тело было сломано. Его сила выходила из-под контроля. Перед ним стояло чудовище, жаждущее его настоящей гибели. А где-то в глубине, под пламенем, под болью, под страхом, копошилось нечто иное. То, что отзывалось на давление, на боль, на унижение не страхом, а чем-то тёмным и жадным.
Всё, чего он всегда боялся, всё, против чего боролся, сходилось в одной точке. Здесь. Сейчас. И тихий, рациональный, вечно осторожный голос в его голове, голос труса, любящего жизнь, наконец, начал затихать, заглушаемый рёвом феникса и шёпотом чего-то ещё.
Тишина, последовавшая за словами Кенпачи, была самой громкой вещью, которую Масато когда-либо слышал. Она не была отсутствием звука. Она была тяжёлой, густой субстанцией, вдавленной в кратер, в его уши, в самую ткань его избитого сознания. Он лежал на спине, и эта тишина давила на грудную клетку, мешая дышать сильнее, чем боль от сломанных рёбер.
Его мир сузился до нескольких точек отсчёта: холод камня под спиной, пронизывающий сквозь порванную ткань хаори; пульсирующая, горячая боль в горле, где пальцы оставили отпечатки; размытый, дымный овал неба над кратером, по которому ползли грязно-оранжевые отблески пожаров. И внутри — хаос.
Хаос из трёх голосов.
Первый голос был старым, знакомым, испуганным. Голос мальчика из Руконгая. Он скулил, визжал от ужаса, умолял сдаться, ползти, прятаться, делать что угодно, только не подниматься. «Ты не можешь. Он убьет тебя. Он сломает тебя. Ты же всегда знал, что такие, как ты, не должны драться с такими, как он. Ложись и притворись мертвым. Может, он уйдет.» Этот голос был частью его, самой глубокой, самой инстинктивной частью. Он дрожал в каждом нервном окончании.
Второй голос был криком. Пронзительным, металлическим, полным невыносимой боли и гнева. Голос Хоко. Феникс в агонии. Его пламя, его сущность, была загрязнена, изломана, пригвождена к земле. И он требовал освобождения. Требовал вырваться на волю, сжечь все преграды, сжечь даже собственного носителя, если это потребуется, чтобы вспыхнуть в полную силу. В этом крике не было слов, только чистая, первобытная потребность в больше. Больше силы. Больше огня. Больше жизни через разрушение. «Восстань! Сожги! Освободи!»
А третий голос… был тишиной. Не той внешней, давящей тишиной, а внутренней. Это была пустота. Чёрная, холодная, бездонная дыра где-то в самом основании его существа. Она не говорила. Она просто была. И она поглощала. Поглощала страх первого голоса, перемалывала его в ничто. Поглощала яростный крик второго, приглушала его, превращая в далёкое эхо. Эта пустота была самым страшным. Потому что она не была страхом или болью. Она была концом всего этого. Обещанием покоя через небытие, через стирание. Обещанием, что больше не будет ни боли, ни борьбы, ни этого унизительного лежания в пыли.
Но что-то удерживало его от того, чтобы скатиться в эту пустоту. Что-то мелкое, настырное, раздражающее.
Образ. Не лицо. Не голос. Ощущение. Ощущение маленькой, тёплой ладони, доверчиво вложенной в его. Ощущение широко раскрытых, полных обожания глаз, смотрящих на него снизу вверх. «Масато-сан!» Ханатаро. Его ученик. Его младший брат по духу. Тот, для кого он был героем. Тот, кому он говорил: «Трус — это просто человек, который слишком любит жизнь».
Любит жизнь.