Пора.
Он сделал шаг вперёд. Его нога, снова обычная человеческая нога, залитая кровью и пылью, ступила на наклонную поверхность кратера. Камень под ней проскрипел. Он не летел. Не порхал. Он шёл. Тяжёлым, неуклюжим, но неумолимым шагом человека, несущего на своих плечах неподъёмный груз.
Шаг. Ещё шаг.
Он вышел из углубления, на ровную, точнее, относительно ровную, часть разрушенной улицы. Он шёл на Кенпачи.
Кенпачи Зараки смотрел на это шествие, и его ухмылка преобразилась. Исчезла насмешка. Исчезло разочарование. Осталось только чистое, незамутнённое благоговение. Как у верующего, наконец-то узревшего лик своего божества. Его глаз сиял таким восторгом, что казалось, вот-вот выскочит из орбиты. Он видел не сломленного человека. Он видел рождение. Рождение того, что он искал. Настоящей угрозы. Настоящей боли. Настоящей битвы.
— Да… — прошептал он, и голос его дрожал от нетерпения. — Да, да, да…
Масато остановился в десяти шагах от него. Он был страшен. Его форма феникса исчезла, но голубое пламя не погасло. Оно бушевало вокруг него неуправляемыми клочьями, смешиваясь с бирюзово-оранжевыми выбросами. Из уголков его рта стекала тонкая струйка той же мутной, светящейся жидкости. Его одежда висела лохмотьями. Но в его позе, в его взгляде, была нечеловеческая решимость. Решимость того, кто уже простился с одной жизнью и готов принять другую, какой бы ужасной она ни была.
Он поднял руку. Пустую. Он посмотрел на ладонь, на сбитые в кровь костяшки пальцев. И из центра этой ладони, медленно, будто пробиваясь сквозь толщу плоти, начала вытягиваться полоска пламени. Но это не была рапира. Это было нечто более плотное, более массивное. Основа. Рукоять. Начало того, что должно было стать… другим.
Воздух вокруг него начал реагировать. Не просто дрожать от реяцу. Он начал рваться. Тонкие, чёрные щели, похожие на трещины в стекле, появлялись в пустоте вокруг его тела, с короткими, хлопающими звуками. Давление нарастало с каждой секундой. Камни на земле начали подниматься, левитируя в этом искажённом поле силы. Обломки древесины тлели и рассыпались в пепел, даже не касаясь пламени.
Масато открыл рот. Его губы, потрескавшиеся и в крови, шевельнулись. Голос, который из него вышел, был не его голосом. Это был голос двоих. Голос Масато, хриплый, надтреснутый, полный боли. И что-то ещё — низкое, гулкое, похожее на отдалённый раскат грома, идущий из самой глубины.
— БАН… — вырвалось из него.
Это не было словом. Это было началом катаклизма. Пламя вокруг него, всё это месиво из голубого, бирюзового и оранжевого огня, вдруг собралось воедино. Оно поднялось. Не всплеском, а колонной. Огромной, вращающейся колонной огня и энергии, которая взметнулась в небо, сминая воздух, разрывая его в клочья. Свет был ослепляющим. Грохот — оглушающим. Земля под ногами Масато плавилась, образуя лужу раскалённого камня. Он стоял в эпицентре рождающегося урагана, маленькая, тёмная фигурка в сердцевине света.
Кенпачи Зараки не отступил ни на шаг. Ветер, рвущий его зелёные волосы и куртку, был столь силён, что мог содрать кожу. Он вскинул голову, глядя на это чудовищное пламя, и его ухмылка растянулась от уха до уха, обнажив все зубы. Он закричал. Кричал так, чтобы его было слышно сквозь рев стихии, вкладывая в крик всю свою жажду, всю свою извращённую радость.
— НУ ДАВАЙ, ДАВАЙ ЖЕ! ПОКАЖИ МНЕ! ПОДАРИ ЭТО МНЕ!
Масато, его фигура уже терялась в основании огненного столба, поднял голову. Его золотые глаза метнули последнюю молнию в сторону Кенпачи. Он сделал ещё одно усилие. Его грудь вздыбилась. Губы снова разомкнулись, чтобы выдохнуть вторую часть команды, финальный слог, который должен был перевернуть мир…
— …КА… — пронеслось по улице, заглушённое рёвом, но всё же различимое.
И в этот миг…
…всё остановилось.
Не пламя. Оно продолжало бушевать. Не грохот. Он всё ещё бил по барабанным перепонкам.
Остановился звук. Тот самый внутренний гул, вой, звон, который заполнял голову Масато. Он оборвался. Резко. Бесповоротно. Как будто кто-то выключил гигантский динамик внутри его черепа.
Наступила тишина. Не внешняя. Внутренняя.
Странная.
Пустая.
Его золотые глаза, полные боли и решимости, вдруг расширились. В них промелькнуло непонимание. Сбой. Ожидание… которого не последовало. Он стоял в центре огненного смерча, на пороге высшего освобождения, но связь… порвалась. Команда повисла в воздухе незавершённой. Пламя бушевало, но оно было слепо, бесцельно. Оно не формировало новую сущность. Оно просто горело.