И в этой странной, звенящей пустоте, наступившей после обрывающегося крика, Масато Шинджи вдруг почувствовал, как что-то тёплое и густое поднимается у него из горла. Не пламя. Нечто иное.
Он застыл в позе, полной напряжённого ожидания. Тело — тетива, натянутая до предела. Дух — стрела, уже выпущенная в полёт, но зависшая в воздухе. Он произнёс половину слова, выпустил в мир первый слог освобождения, и ждал отклика. Отклика мира. Отклика своей души. Отклика Хоко.
Отклика не было.
Была только пустота. Звенящая, абсолютная, всепоглощающая пустота. Она обрушилась на него изнутри, как обвал в глубокой пещере. Ещё секунду назад его сознание было переполнено — рёвом феникса, воплями страха, холодным шёпотом пустоты, болью, яростью, решимостью. Теперь — ничего. Тишина. Как будто кто-то взял и выключил свет в самой главной комнате его существа.
Огненный столб всё ещё бушевал вокруг него, но теперь он воспринимал его отстранённо, как зритель сквозь толстое, грязное стекло. Рёв пламени был приглушённым, далёким. Свет — размытым, лишённым смысла. Он чувствовал тепло на коже, но оно было чужим, как тепло от костра, у которого сидишь, но не можешь согреться.
«Что…?» — попыталась сформироваться мысль, но она потерялась, не начавшись, растворилась в вате, заполнившей его череп.
Потом пришло ощущение. Физическое, отвратительное, не принадлежащее боли битвы. Что-то шевельнулось у него глубоко внутри, в области солнечного сплетения, там, где всегда гнездился тёплый, уверенный сгусток его духовной энергии. Это было не шевеление — это был спазм. Резкий, судорожный толчок, как будто некий внутренний орган, о котором он не знал, внезапно лопнул.
Он согнулся пополам.
Это было невольное, животное движение. Руки инстинктивно обхватили живот. Не от боли в ранах — от нового, щемящего, тошнотворного чувства пустоты и давления одновременно. Мышцы пресса сжались в тугой, болезненный узел. Его рот приоткрылся.
И огонь… погас.
Не так, как гаснет костёр, когда кончаются дрова. А как гаснет экран при внезапном отключении электричества. Мгновенно. Бесповоротно. Ослепительный столб пламени, крутящийся вихрь голубого, бирюзового и оранжевого света — всё это сжалось внутрь, к точке в его груди, и исчезло. Не осталось даже тлеющих углей. Остался только резкий, едкий запах озона и палёной плоти, да струйки дыма, поднимающиеся с его обгоревшей одежды и волос.
Свет померк. Грохот стих, сменившись гулкой, давящей тишиной разрушенной улицы. Остался только свист в ушах и тяжёлое, хриплое дыхание Кенпачи где-то рядом.
Масато стоял, согнувшись в три погибели, и мир вокруг него медленно проступал сквозь пелену отстранённости. Он увидел свои босые ноги, стоящие в луже расплавленного, теперь уже остывающего и чернеющего камня. Увидел крошечные трещинки на застывшей поверхности, похожие на паутину. Увидел тень, падающую от него самого — короткую, уродливую, корчащуюся тень.
Силы покинули его ноги. Не резко, а медленно, будто из них вытянули кости. Он не рухнул. Он осел. Сначала на одно колено. Камень, всё ещё тёплый, жёстко упёрся в коленную чашечку, отдаваясь тупой болью по всей ноге. Потом подкосилась вторая нога. Он опустился на оба колена, его тело всё ещё было согнуто, голова почти касалась земли. Руки, всё ещё вцепившиеся в живот, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.
Из его горла вырвался звук. Не крик. Не стон. Сдавленный, мокрый хрип, как будто он пытался вдохнуть, но его лёгкие были заполнены жидкостью. Спазм в животе усилился, стал волнообразным, подступающим к горлу. Его тело напряглось в новой, отчаянной попытке извергнуть что-то наружу. Это была не боль. Это было позывом, древним и неудержимым, как рвота.
Он откинул голову назад, инстинктивно открыв рот, чтобы вдохнуть воздуха, но вместо вдоха…
…его вырвало.
Но это не была рвота в человеческом понимании. Не выброс полупереваренной пищи, не горькая желчь.
Из его рта хлынула жидкость.
Она была густой, как мёд или патока, и мутной, как вода в болоте. Но при этом она светилась. Тусклым, больным, мерцающим светом. Цвет был невозможно описать — нечто среднее между цветом ржавчины, гниющего апельсина и тухлой рыбы, но с внутренними переливами, как у бензиновой плёнки на воде. В ней плавали мелкие, твёрдые крупинки, похожие на пепел или крошечные осколки угля, которые тоже светились изнутри. Запах был удушающим — сладковато-гнилостным, с оттенком пережжённой проводки и чего-то металлического, химического. «Огненный гной». Совершенно точное, отвратительное определение.