Сосуке Айзен.
Он стоял совершенно неподвижно, в своей белой накидке капитана, заложив одну руку за спину. В другой, свободной руке, он небрежно, почти невесомо держал тонкую, тёмно-коричневую кожаную папку с застёжкой. Папка была закрыта. Он не смотрел в неё. Его взгляд был устремлен в окно, но выражение его лица говорило, что он видит не пейзаж.
На его лице застыла лёгкая, задумчивая улыбка. Не та широкая, дружелюбная улыбка, которую он обычно демонстрировал миру, а нечто более частное, более настоящее. Удовлетворённое. Расчётливое.
Он медленно поднёс свободную руку к лицу. Длинные, ухоженные пальцы дотронулись до дужек его очков. Он не снял их. Он просто провёл пальцем по гладкой поверхности стекла, от переносицы к виску. Движение было ленивым, почти ласкающим. Стекло, чистое и безупречное, слегка запотело от тепла его кожи, оставив лёгкий след.
Он опустил руку. Его губы шевельнулись, произнося слова так тихо, что они были скорее формой мысли, вынесенной наружу, чем обращением к кому-либо.
— Процесс начался, — прошептал он. Голос был ровным, бархатным, полным глубочайшего удовлетворения. — Смирно. Мягко. Тихо… — он сделал микроскопическую паузу, — …как я и рассчитывал. Всё прошло по плану.
Его улыбка стала чуть шире, чуть определённее. В уголках глаз собрались крошечные, почти невидимые морщинки удовольствия. Это была улыбка учёного, наблюдающего, как в стерильной лабораторной чашке начинают расти именно те бактерии, культуру которых он туда поместил. Улыбка архитектора, видящего, как первая, самая важная несущая балка его сложнейшей конструкции занимает расчётное место под давлением, ни на йоту не отклонившись от плана. Улыбка человека, который только что почувствовал едва уловимое натяжение той самой, нужной ниточки в бесконечно сложном кружеве заговора.
Он повернулся от окна и медленно, без малейшей спешки, пошёл по коридору. Его шаги не издавали ни звука на мягких циновках. Белая накидка плавно колыхалась за его спиной. Он нёс папку, как носитель некоего важного, но уже решённого вопроса. В его позе, в его движении была абсолютная, ледяная уверенность.
Где-то далеко, в другом конце Сейрейтея, в кратере, наполненном обломками и светящейся слизью, лежало тело лейтенанта Масато Шинджи, из которого медленно, капля за каплей, вытекала не только странная субстанция, но и сама воля к сопротивлению. А здесь, в чистом, тихом коридоре, человек в очках улыбался, потому что первый, самый деликатный этап эксперимента прошёл идеально.
Тишина в коридоре Пятого отряда была сладкой, как яд. И столь же целенаправленной.
Глава 47. Рождение чудовища
Камень под щекой был тёплым. Не от солнца — от остаточного жара, впитанного во время огненного смерча, который бушевал здесь всего несколько минут назад. Тепло было неравномерным; под его левой щекой чувствовалась гладкая, почти горячая поверхность, а под подбородком — неровная, шероховатая и прохладная. Эта разница в температуре была одной из немногих вещей, которые всё ещё достигали его сознания, проникая сквозь толстый слой ваты и свинца, закупорившего его разум.
Он лежал лицом вниз. Правая щека и лоб были прижаты к луже. Не к воде. К чему-то густому, липкому, холодному и при этом странно тёплому изнутри. Светящемуся. «Огненный гной». Название, пришедшее откуда-то из глубин памяти, было идеально точным и оттого отвратительным. Он чувствовал, как эта субстанция медленно затекает ему в левую ноздрю, щиплет слизистую не резкой болью, а тупым, химическим жжением. Он не мог вдохнуть через нос — он был забит. Дыхание шло через полуоткрытый рот, который тоже был частично погружён в эту жижу. Каждый короткий, судорожный вдох приносил с собой вкус. Сладковато-металлический, с гнилостным оттенком, как будто он лизал ржавую батарейку, обмазанную падалью. Его язык, прилипший к нёбу, был сухим и шершавым, как наждачная бумага, но слюны не было, чтобы его смочить.
Его тело лежало неподвижно, но внутри всё ещё бушевали отголоски катаклизма. Мышцы живота и грудины саднило, будто их изнутри поскребли раскалённой тёркой. В горле стоял ком — не эмоциональный, а физический, ощущение распухших, обожжённых тканей. Но самая странная пустота была в центре груди, там, где раньше всегда пульсировал тёплый, уверенный узел его духовной силы, его связь с Хоко. Теперь там была… дыра. Не боль, не холод — просто отсутствие. Как если бы у человека внезапно исчезло сердце, но тело по инерции ещё пыталось жить. Эта внутренняя пустота была страшнее любой внешней раны.