И тогда ткань на его спине, в районе лопаток, где напряжение было наибольшим, порвалась.
Не со звуком разрыва одежды, а с коротким, влажным чпоком, как будто лопнул перезрелый плод. Разрыв был небольшим, всего в пару сантиметров. Но из него не хлынула кровь. Выступило несколько густых, тёмных капель, смешанных с тем же «огненным гноем», а затем… показалась белая, шероховатая поверхность. Не кость в привычном понимании. Это была пластина. Неровная, словно вылепленная вручную из грубого фарфора или известняка. Её цвет был грязно-белым, с желтоватыми прожилками. Она медленно, миллиметр за миллиметром, выдвигалась из разрыва, отодвигая в стороны разорванные края кожи и мышечной ткани. Боль при этом была неописуемой — не режущей, а тупой, давящей, как будто его тело разрывали изнутри тупыми щипцами.
За первой пластиной, чуть ниже, послышался такой же звук — и появилась вторая. Потом третья, на другом боку позвоночника. Они росли, выламываясь наружу, как кристаллы, пробивающиеся сквозь каменную породу. Края пластин были неровными, зазубренными. Они разрывали его хаори и нижнюю рубаху, лоскуты ткани прилипали к сочащейся из-под них странной, липкой жидкости.
Но трансформация не ограничивалась спиной. На его левом плече, там, где судорога свела дельтовидную мышцу в твёрдый комок, кожа тоже натянулась до предела и лопнула. На этот раз показалось нечто, напоминавшее не пластину, а толстый, скрученный шип из того же костяного материала. Он медленно вытягивался вверх, скручиваясь по спирали, как рог.
Масато пытался дышать. Это был единственный доступный ему рефлекс, последняя ниточка связи с тем, что когда-то было нормальной жизнью. Он силился сделать глубокий, очищающий вдох, чтобы наполнить лёгкие воздухом, оттолкнуть этим ужас.
Но когда он, преодолевая спазм диафрагмы, судорожно втянул в себя воздух, то почувствовал не прохладу, не наполнение.
Он почувствовал огонь.
Не метафорический. Не духовный. Физический, обжигающий жар, поднимающийся из самой глубины его грудной клетки. Казалось, что вместо воздуха в его трахею и бронхи хлынула расплавленная сталь. Этот внутренний жар не сжигал изнутри — он кипел. Он бурлил, переливался, пенился где-то в районе лёгких и сердца. С каждым слабым, прерывистым биением сердца волна этого кипящего внутреннего пламени растекалась по сосудам, достигая самых отдалённых уголков тела. Его пальцы, его стопы, его лицо — всё наполнялось невыносимым жаром. Пот, если бы он мог выделяться, мгновенно испарился бы на поверхности кожи.
Это была не сила Хоко. То пламя было чистым, голубым, управляемым, даже в гневе оно несло в себе жизнь и исцеление. Это… это было похоже на шлак. На отравленную, загрязнённую энергию, которая не могла ни созидать, ни даже правильно разрушать. Она могла только мутировать, деформировать, перестраивать то, во что входила.
И она перестраивала его.
Его лицо, искажённое гримасой боли, начало меняться. Кожа на лбу и скулах натянулась, стала тонкой, как пергамент. Под ней зашевелились твёрдые выступы. Что-то давило изнутри на глазницы, заставляя его глаза закатываться под веки от дискомфорта. Челюстные кости сжались, потом, с противным хрустом, слегка разошлись, изменив прикус. Из дёсен, там, где корни зубов, пошла странная, щемящая боль — будто зубы начинали медленно расти, становиться длиннее, острее.
Но самым ужасным было происходящее в районе его рта и носа. Мышцы, контролирующие дыхание и мимику, начали бесконтрольно сокращаться и растягиваться. Его губы, слипшиеся от засохшей слизи и «гноя», растянулись в неестественной, нечеловеческой ухмылке. А на переносице, прямо под кожей, начало формироваться твёрдое, выпуклое образование. Оно было небольшим, но росло. Пульсировало. Это был зародыш. Зародыш того, что вскоре должно было стать маской. Но пока это была лишь обещание искажения, костяная шишка под кожей, намекающая на форму, которой не должно было быть у человека.
Он лежал, раздираемый изнутри, покрывающийся первыми, уродливыми признаками метаморфозы. Его тело более не принадлежало ему. Оно стало полем битвы, лабораторией, тигелем, в котором варилось нечто новое, чудовищное и абсолютно чуждое. И всё, что оставалось от Масато Шинджи — это осознание этого ужаса, плывущее в море боли, жара и нарастающего, низкого гула трансформации. Эволюция через пытку только началась.