Внутри этого тела-руины всё ещё тлели остатки сознания. Но это были не мысли, а обрывки ощущений, плавающие в смоле полного паралича воли. «Тяжело… всё тяжело… холодно в луже… а внутри… горит…» Это была констатация фактов, лишённая даже страха. Страх требует личности, а личность была похоронена под слоями боли и костей.
Но инстинкты — базовые, животные — никуда не делись. Более того, они усилились, вышли на первый план, вытеснив всё человеческое. Инстинкт дыхания. Инстинкт движения. Инстинкт избавления от невыносимого внутреннего давления.
Давление было ключевым. То самое «кипящее пламя» в груди не утихло. Наоборот, оно сконцентрировалось, уплотнилось, стало похоже на сжатую пружину, готовую взорваться. Оно больше не было просто жаром. Оно стало массой. Ощущением чудовищного, распирающего изнутри объёма, который требовал выхода. Его новые, деформированные лёгкие, сдавленные разросшимся рёберным каркасом и наростами на спине, не могли вместить эту энергию. Его горло, частично перекрытое растущей изнутри костяной структурой, не могло её выпустить тихо.
Тело начало двигаться. Не по воле разума, а по команде спинного мозга, перегруженного сенсорным хаосом. Пальцы с длинными, изогнутыми, больше похожими на когти ногтями впились в камень. Мускулы на руках, вздутые и перекрученные, но невероятно плотные, напряглись. Костяные пластины на спине заскрежетали друг о друга. Оно — зверь — медленно, с трудом, стало подниматься на четвереньки.
Движение было неуклюжим, болезненным даже на этом уровне восприятия. Левое плечо, из которого торчал спиральный шип, было выше правого. Позвоночник, усеянный костяными выступами, выгнулся неестественной дугой. Голова в её новой, тяжёлой маске болталась, словно на неверно прикреплённой шее. Оно упёрлось руками (одна рука была ближе к лапе с растопыренными, костлявыми пальцами, другая ещё сохраняла подобие кисти) в камень и оттолкнулось.
Сначала встали задние конечности. Они тоже были разными — одна нога казалась более прямой, но с вывернутой стопой, другая — с дополнительным суставом ниже колена, что придавало ей вид конечности гиены. Тело приподнялось. Капли липкой жидкости и сгустки слизи стекали с его торса, с шипов, с клочьев волос, всё ещё собранных в грязный хвост, но теперь спутанный с костяными отростками на затылке.
Оно стояло на четырёх конечностях, как зверь. Голова низко опущена, маска почти касалась земли. Красные точки в её глазницах замерли, уставившись в камень прямо перед собой. Из-под маски, через щели в костяной структуре и полуоткрытый рот с неестественно вытянутыми, острыми клыками, вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Пар от этого дыхания смешивался с холодным воздухом и поднимался слабыми струйками.
И давление внутри нарастало.
Оно чувствовало его как невыносимую полноту. Как если бы его проглотило живое землетрясение, и теперь это землетрясение билось в его грудной клетке, пытаясь вырваться. Энергия, духовная энергия, но извращённая, отравленная, неконтролируемая, копилась и требовала выброса. Это был чистый, нерациональный позыв. Не для атаки. Не для защиты. Просто потому, что так должно было быть. Потому что энергия не могла оставаться внутри. Она должна была выйти. Как крик новорождённого. Как первое дыхание.
Мышцы на его (её? его?) шее и грудине вздулись, стали твёрдыми, как камень. Горло содрогнулось от внутреннего спазма. Костяные пластины на спине разошлись чуть шире, издав скрип, будто открывалась бронированная крышка. Рот открылся шире, чем позволяла человеческая анатомия, нижняя челюсть со щелчком сместилась в сторону, обнажив полный ряд заострённых, неровных зубов.
И оно заревело.
Звук, который вырвался из этого искажённого горла, не был похож ни на что человеческое или даже животное. Он начался как низкий, подземный гул, исходящий из самой груди, — звук, который больше чувствовался телом, чем слышался ушами. Затем гул поднялся вверх, превратился в рвущийся, хриплый рёв, полный боли, ярости и чистой, неоформленной силы. Он был настолько громким, что камень под его лапами затрещал, а мелкие осколки щебня заплясали на месте. Воздух вокруг его головы заколебался видимой рябью.
Но это был не просто звук.
Вместе с рёвом, из его разверстого рта, из всех щелей в растущей маске, из пор на костяных пластинах, хлынул поток. Не слюна, не гной. Плотная, видимая волна духовной энергии — рэяцу. Она была окрашена в грязные, больные цвета — тускло-бирюзовый, гнилостно-оранжевый, с проблесками кроваво-красного. Эта волна не была сфокусирована. Она била веером, широким, сокрушительным конусом, в сторону, противоположную от Кенпачи — просто потому, что так вышло.