Зверь стоял на четвереньках, его тяжёлое, неравномерное дыхание вырывалось клубами пара в холодный воздух. Красные точки в глубине маски хаотично метались, сканируя разрушения, которые он только что нанёс. Эти глаза не видели красоты или ужаса — они регистрировали изменение. Горка щебня исчезла. На её месте — гладкая, дымящаяся впадина. Это было хорошо. Это означало, что внутреннее давление можно выплеснуть наружу и изменить мир вокруг. Ощущение было новым, примитивным, но мощным. Удовлетворение хищника, оставившего первый след на территории.
В его внутреннем хаосе, в том месте, где когда-то была сложная ментальная карта мира, теперь плавали лишь простейшие понятия, привязанные к ощущениям. «Давление — внутри. Больно. Выпустить — хорошо. Там» — красные точки скользнули по оплавленному кратеру, «— после выпуска — нет давления. Тише.»
Но давление возвращалось. Не такое всеобъемлющее, как в момент трансформации, а более локализованное, сосредоточенное где-то в горле и в верхней части груди. Оно было похоже на ком, на тугой, горячий шар, который нужно было вытолкнуть. Это был не просто избыток энергии. Это был позыв. Инстинктивный, неотразимый импульс, подобный позыву к рвоте или чиханию, но в тысячу раз сильнее. Организм, перестроенный чуждой силой, обнаружил новую функцию и требовал её немедленного использования.
Красные точки перестали метаться. Они зафиксировались на дальнем конце улицы, на полуразрушенной каменной арке, некогда бывшей входом в какой-то внутренний двор. Цель была выбрана не из стратегии или ненависти. Просто потому, что она была там. Дальше всего от него. Чтобы выплеснуть давление, нужно было целиться далеко. Чем дальше, тем больше пространства для энергии, тем сильнее будет облегчение.
Его тело начало готовиться. Мышцы шеи и челюстей, уже деформированные, снова напряглись до предела. Костяные пластины на спине разошлись ещё шире, образуя некое подобие вентиляционных щелей, из которых повалил густой, горячий пар. Внутри груди этот горячий шар сгустился, закрутился, начал вибрировать с такой частотой, что кости грудной клетки отозвались глухим гулом. Горло содрогнулось от спазма. Во рту скопилась густая, вязкая, обжигающе горькая жидкость — конденсированная духовная энергия, смешанная с физиологическими отходами мутации.
Зверь открыл пасть.
Челюсти разошлись гораздо шире, чем позволяла анатомия. Связки хрустнули, кости челюсти со щелчком сместились, образовав почти идеальный круг. Из этой черной дыры, обрамленной рядами неровных, острых зубов, вырвался звук.
Но это не был рев. И не крик.
Это был гул. Низкочастотный, всепроникающий, исходящий не из голосовых связок, а из самой глубины искажённой духовной сердцевины. Звук был похож на скрежет тектонических плит, на гул гигантского трансформатора под запредельной нагрузкой, на вой сирены, тонущей в вязкой смоле. В нём не было эмоций. Не было ярости или боли. Это был чистый, сырой звук высвобождения. Звук разрыва. Как будто ревели не лёгкие и горло, а сама реальность вокруг этого места, протестуя против происходящего в её тканях. В этом гуле смешивались две ноты: одна — пронзительная, визжащая, как рвущийся металл; другая — глубокая, гробовая, как стон пустоты.
И в тот момент, когда гул достиг пика, когда казалось, что воздух вот-вот сожмётся в твёрдый кристалл от этого звука, из разверстой пасти зверя вырвалось нечто.
Это не был чистый, сфокусированный луч, каким Серо выпускают опытные пустые. Это было нечто сырое, нестабильное, рваное. Оно вылетело не ровным цилиндром, а клубком спутанных, бешеных энергий. Внешне это выглядело как сгусток светящейся плазмы неправильной, постоянно меняющейся формы. Его ядро было цвета перегретого вольфрама — ослепительно белым с синевой. Но вокруг этого ядра клубились, шипели и взрывались вихри других оттенков: ядовито-бирюзового, ржаво-оранжевого, грязно-фиолетового. Вся эта масса была пронизана чёрными, корчащимися прожилками — следами нестабильности и загрязнения.
Это был Серо. Но неправильное Серо. Рождённое не умением, не техникой, а чистой, неконтролируемой силой и потребностью выплеснуть разрушение.