«Удар… сила… много… энергии…» — пронеслось в туманном сознании, лишённом личных местоимений. И тут же, вслед за болью, пришло ощущение. Не страх. Насыщение. Через те самые когти, через контакт с броней Кенпачи, в его тело влился мощный, грубый поток чужеродной духовной энергии. Это была не чистая сила, а сгусток ярости, боевой воли и чистой, неразбавленной мощи. Она влилась в ту самую внутреннюю пустоту, и та… дрогнула. Не заполнилась, но отозвалась. Как желудок, получивший первую ложку густой похлёбки после долгого голода. Ощущение было настолько примитивно приятным, что заглушило боль.
Красные точки в маске, на мгновение потускневшие от удара, вспыхнули с новой силой. Теперь они горели не просто осознанием угрозы, а жадностью. То, что стояло перед ним, было не врагом. Это был пир. Целая гора еды, защищённая твёрдой скорлупой, которую нужно было разбить.
Кенпачи, отбросивший зверя, не продолжил атаку сразу. Он остановился, скользя по камню на несколько метров, оставив под своими сандалиями две глубокие борозды. Он поднял левую руку, развернул плечо и посмотрел на четыре дымящиеся борозды на своей духовной броне. Из них всё ещё сочились сгустки энергии.
И он засмеялся. Не громко. Глухо, с придыханием. В этом смехе не было насмешки над слабостью противника. Это был смех открытия. Смех человека, который только что ощутил, как что-то острое и реальное впервые за долгие годы коснулось его, прошло сквозь первую, самую прочную линию обороны.
— Хорошо… — прошипел он, и его голос был полон одобрения, как у учителя, увидевшего первую удачную работу ученика. — Очень… хорошо.
Он повернул голову, его единственный глаз встретился с двумя красными точками, которые уже поднялись с земли. Зверь встал на все четыре лапы. Спина его выгнулась, костяные пластины приподнялись, как щетина. Из разорванных краев ран на груди, где его ударили, сочилась не кровь, а та же густая, светящаяся субстанция, но она тут же втягивалась обратно, а рёбра с хрустом вставали на место. Регенерация питалась той самой порцией энергии, которую он только что украл.
Воздух между ними снова начал кипеть. Но теперь это было не просто давление. Это было смешение двух чудовищных аур, которые не давили друг на друга, а начали переплетаться, бороться, вырывая друг у друга куски пространства. Свет дрожал и раздваивался. Звуки снаружи этого поля — грохот, треск, вой ветра — доносились как из-под толстого слоя воды.
Кенпачи медленно, намеренно, поднял свой меч. Он не принял боевую стойку. Он просто держал его перед собой, как бы предлагая, как бы показывая: «Вот он. Моё оружие. Попробуй взять. Попробуй сломать.»
Зверь ответил не рыком. Он ответил тишиной. Полной, сосредоточенной тишиной. Его красные точки замерли на лезвии меча. Внутри, в глубине, где когда-то жила личность, теперь копошился только один, ясный импульс. Тот же, что и у Кенпачи, но выраженный иначе. Не «Я убью тебя». А «Я съем тебя. Всю твою силу. Весь твой огонь. Всю твою боль. Она будет моей.»
И без предупреждения, без изменения в позе, зверь исчез.
Не в прыжке. Не в рывке. Пространство перед ним, уже искажённое, будто прогнулось под невыносимой тяжестью его намерения, а затем выпрямилось, вытолкнув его тело вперёд со скоростью, которая оставляла после него не след, а кратковременный разрыв в воздухе — тёмную, дрожащую полосу, которая с хлопком схлопывалась уже позади него.
Он возник прямо перед Кенпачи, его костяная, когтистая лапа уже занесена для удара, нацеленного не в тело, а в сам клинок, чтобы вырвать его, сломать, поглотить энергию, в нём заключённую.
Кенпачи встретил его не блоком, а встречным ударом. Его меч, казавшийся неповоротливым, взметнулся навстречу лапе с такой же нечеловеческой скоростью.
И в тот миг, когда кость должна была встретиться со сталью, а голод — с яростью, ткань пространства вокруг них снова застонала, не выдерживая натиска двух реальностей, сошедшихся в одной точке, чтобы выяснить, какая из них окажется прочнее.
Переход из одного мига в другой был не сменой кадров, а непрерывным, рвущим уши грохотом. Звук удара, когда костяная лапа зверя встретила поднятый клинок, не был звонким. Это был низкий, сокрушительный ГУММ, как от столкновения двух бетонных плит, сдвигаемых друг с другом под невероятным давлением. Звуковая волна ударила от точки контакта во все стороны, сплющивая пыль на земле в ровный круг и вырывая из трещин в камне последние клочья дыма и пепла.