Он был отброшен. Не ударом, а чистой, неукротимой массой, которая, казалось, не знала другого способа движения, кроме как вперёд. Его тело, лёгкое в сравнении с этой движущейся скалой, отлетело назад, перевернулось в воздухе и приземлилось на все четыре конечности, проскребя когтями по оплавленной поверхности камня, оставляя за собой четыре параллельные, дымящиеся борозды. Он остановился, упёршись спиной в груду горячих ещё обломков, которые осыпались ему на костяные пластины с тихим шелестом.
На мгновение — не более времени, необходимого для одного глубокого, хриплого вдоха, — всё замерло.
Шквал атак, непрерывный грохот, визг стали о кость, рёв выбросов энергии — всё это отступило, оставив после себя звенящую, гулкую тишину, наполненную лишь потрескиванием остывающего камня и тяжёлым, влажным дыханием двух существ.
Зверь замер в своей полуприсевшей позе. Красные точки в глубине маски, обычно мечущиеся в поисках угрозы и добычи, застыли, уставившись на фигуру Кенпачи, который остановился в десяти шагах от него. Капитан стоял, слегка согнувшись, опираясь на воткнутый в землю перед собой. Его грудь тяжело вздымалась. Хаори был изодран в клочья, обнажая покрытый шрамами, синяками и свежими, сочащимися царапинами торс. На его лице, испачканном сажей и кровью, не было прежней дикой ухмылки. Было усталое, сосредоточенное выражение бойца, оценивающего урон и готовящегося к следующему раунду. Из разбитой губы стекала струйка крови, которую он лениво смахнул тыльной стороной руки.
Он поднял голову, его единственный глаз встретился с двумя красными точками. И тогда Кенпачи Зараки сказал. Не закричал. Не прошипел. Просто произнёс, голосом, хриплым от напряжения, но удивительно спокойным:
— Ну что… — он откашлялся, выплюнув сгусток крови и пыли. — Кончились фокусы? Осталась только эта… кожа да кости?
В его голосе не было насмешки. Было что-то вроде разочарованного ожидания. Как будто он ждал, что из этого чудовища, в которое превратился лейтенант, вырвется что-то ещё — та самая сила феникса, то пламя, которое он видел вначале. Но он видел только костяные наросты, дикие выбросы энергии и животную ярость. Силу — да. Даже смертельную. Но не то, чего он, возможно, подсознательно жаждал. Не красоту мастерства, превращённую в абсолют. А просто сырую, безликую мощь.
Зверь не ответил. Он не мог. Но в этой внезапной тишине, в этой паузе между актами насилия, что-то внутри его изуродованного сознания дрогнуло.
Была пустота. Та самая всепоглощающая внутренняя пустота, которую он пытался заполнить энергией, поглощением, разрушением. Но теперь, на миг, когда внешний шум стих, эта пустота проявилась иначе. Она не просто требовала пищи. Она звенела.
Тишина внутри была не мирной. Она была мёртвой. Глухой.
Раньше… раньше в этой тишине всегда был Голос. Не такой, как у других. Спокойный, мудрый, иногда укоризненный, иногда ободряющий. Голос Хоко. Феникса. Даже в самые страшные моменты, даже когда страх парализовал, где-то на самом дне, как тлеющий уголёк, теплилась эта связь. Ощущение, что он не один. Что с ним его сила, его дзампакто, его… партнёр.
Теперь этой связи не было.
Он попытался мысленно, инстинктивно, прислушаться. Как делал тысячи раз перед сложной операцией, в момент медитации, в миг перед активацией шикая. Он искал тот знакомый, тёплый резонанс в груди, ту тихую песню пламени, которая всегда отзывалась на его зов.
«…Хоко?..» — пронеслась в глубине бледная, почти неоформленная мысль, эхо давно утраченной привычки.
В ответ — ничего. Только густая, тяжёлая, беззвучная вата. Как будто кто-то вырвал из его души некий орган восприятия, оставив после себя лишь слепое, глухое пятно.
«Шикай…» — попытался он. Слово было пустым. Команда, которая раньше вызывала прилив силы, трансформацию, крылья из голубого пламени, теперь была лишь набором звуков, не имеющих смысла. Его тело было трансформировано, но не по его воле. Это была пародия, кошмарное искажение того, чем когда-то был его шикай.