— Ну вот, — сказал он, и его голос снова был полон того же странного восхищения. — Почти получилось. Почти.
Контраст был оглушительным. С одной стороны — существо, воплощающее безмолвный, механистический ужас, дышащее, как сломанный паровой котёл. С другой — человек, смеющийся над собственной едва избегнутой гибелью, с лицом, сияющим от предвкушения следующего, ещё более опасного мгновения. Воздух вокруг них был исполосован схлопывающимися шрамами-канавами, земля усеяна новыми воронками и торчащими обломками. И в центре этого ада два монстра готовились снова броситься друг на друга, потому что для одного это был единственный способ существования, а для другого — единственный смысл жизни.
Тишина после слов Кенпачи длилась ровно два удара сердца. Два тяжёлых, гулких удара, отдававшихся в раскалённом камне под ногами. Пар от дыхания зверя клубился в холодном воздухе, смешиваясь с дымом и пылью, создавая вокруг его маски мимолётные, призрачные ореолы. Красные точки не дрожали, не метались. Они были прикованы к фигуре капитана с интенсивностью хищника, который вычислил дистанцию, взвесил силу и теперь выбирал момент для решающего броска.
Внутри зверя, в той части, где когда-то жил аналитический ум Масато Шинджи, работало нечто иное. Не мышление, а процесс. Подсознательный, безостановочный анализ потока данных: давление реяцу противника, микро-сдвиги его веса, глубина ран, скорость регенерации, остаточное тепло в воздухе от предыдущих выбросов. Это была не тактика. Это была оптимизация. Как алгоритм, перебирающий варианты, чтобы найти самый эффективный способ сломать преграду. И алгоритм этот, подпитываемый голодом и чуждой логикой мутации, только что получил новый набор данных: уклонение. Противник может уворачиваться. Значит, атака должна быть быстрее. Или… иной.
Кенпачи стоял, перекатывая рукоять своего меча в ладони, ощущая липкую кровь на пальцах. Его рана на предплечье уже перестала обильно кровоточить. Но боль была ясным, знакомым сигналом. Сигналом того, что игра перешла на новый уровень. Его глаз скользнул по зверю, отмечая мельчайшие детали: как напряглись сухожилия на его неестественно изогнутых ногах, как слегка приподнялись костяные пластины на спине, готовые выстрелить новыми шипами, как замерла вытянутая в лезвие правая рука, её кончик дрожал с частотой, недоступной человеческим мускулам.
— Ну же, — прошептал Кенпачи, и в шёпоте слышалось нетерпение, смешанное с предвкушением. — Покажи, что у тебя ещё осталось.
Зверь ответил движением.
Но это не был прыжок. Не рывок в привычном понимании шинигами, использующего шунпо — мгновенное перемещение, основанное на взрывном выбросе духовной энергии. Его тело даже не сгруппировалось для толчка.
Он просто исчез с места.
И появился прямо перед Кенпачи.
Между этими двумя состояниями не было промежуточной фазы. Не было размытого силуэта, не было следа из духовных частиц. Было только: вот он стоял в десяти шагах, застывший, парящий в собственном облаке пара. А вот он уже здесь, его костяное лезвие уже на полпути к горлу Кенпачи, а его маска находится в сантиметрах от лица капитана.
Это было нарушение. Нарушение самой логики перемещения. Это было не ускорение — это было пропускание промежуточного пространства. Как будто тело зверя, его материя, на миг перестала подчиняться законам инерции и просто позволила пространству «схлопнуться» между двумя точками, перенеся его мгновенно. Эффект был достигнут за счёт чудовищного, сконцентрированного в одной точке выброса реяцу, который не толкал тело, а на мгновение стирал сопротивление среды на его пути. Воздух на траектории не успел даже разорваться — он был просто вытеснен, оставив после себя кратковременный, абсолютно пустой, беззвучный туннель, который с грохотом схлопнулся сразу после прохода зверя, породив ударную волну, ударившую уже позади него.
Кенпачи не видел приближения. Он почувствовал его. Ощущение было таким, будто пространство перед ним внезапно провалилось, и из этой пустоты вырвалось лезвие смерти. Его реакции, отточенные в тысячах боёв, сработали на чистейшем, допологовом инстинкте. Он не пытался уклониться — не было времени. Он не стал отступать — не было места.
Он подставил меч.
Не для парирования. Для того, чтобы вставить клинок между своим телом и летящим остриём. Он вскинул меч почти вертикально перед собой, лезвием к себе, крестовиной на уровне подбородка.