Тяжесть стала физической субстанцией. Не просто весом тел или силой ударов, а густой, спрессованной атмосферой, в которой даже свет гнулся, как подводные стебли. Воздух между двумя сцепившимися противниками был насыщен до предела духовной энергией, выжатой из них в этой титанической схватке. Она смешивалась — яростная, дисциплинированная мощь Кенпачи и дикое, паразитическое свечение зверя — создавая мерцающие, ядовитые разряды, которые ползали по щебню и обугленным балкам, как статические змейки. Запах был невыносимым: запах палёной плоти, расплавленного камня, озона и чего-то нового, сладковато-гнилостного, что исходило от постоянно регенерирующего тела зверя.
Кенпачи удерживал. Его правая рука, обхватывающая рукоять меча, была прижата костяным лезвием зверя так сильно, что сталь прогибалась с тихим, пронзительным скрипом. Его левая, свободная рука, встретила костяной молот, летящий в его бок, не блоком, а захватом. Его пальцы впились не в кость, а в то энергетическое поле, что окружало конечность зверя, пытаясь сжать, раздавить источник силы, а не саму конечность. Мышцы на его руках, шее, торсе вздулись до невероятных размеров, каждый рельеф, каждый шрам стали глубокими, как каньоны. Кожа натянулась до прозрачности, под ней пульсировали налитые кровью сосуды.
И его рука — та самая, что держала меч и сдерживала смертоносное лезвие, — дрожала.
Это была не дрожь слабости. Не предательское биение измотанных мускулов. Это была мелкая, высокочастотная вибрация, исходящая из самых глубин его существа. Вибрация восторга, доведённого до предела, до точки, где физическое тело уже не могло её сдержать. Каждая нервная клетка, каждая мышечная фибра кричала от перегрузки — не боли, а экстаза. Он стоял на острие, на самой грани, где следующее усилие могло сломать кость, порвать связку, но и следующее ощущение могло быть ярче, острее, настоящее, чем всё, что он испытывал за последние столетия. Его единственный глаз был закатан под веко, на лице застыла гримаса, в которой не было ни улыбки, ни ярости — только чистая, нефильтрованная интенсивность переживания.
Зверь, зажатый в этой статичной, дрожащей схватке, не чувствовал восторга. Он чувствовал пресс. Огромное, всесокрушающее давление со всех сторон. Его костяное лезвие было зажато. Его левая рука-молот была скована в тисках чужой хватки. Тело Кенпачи, его духовная броня, его сама воля были как скала, о которую билась волна его ярости. Внутренний голод, до этого подпитываемый каждым столкновением, теперь бушевал впустую. Он требовал энергии, насыщения, разрушения, но не мог его получить. Давление снаружи давило на давление изнутри.
И это рождало новый вид боли. Не физической — та была привычным фоном. Это была боль фрустрации. Боль невыполнимого желания. Желания поглотить, сломать, уничтожить то, что было прямо перед ним, и невозможности это сделать. Это чувство, примитивное и всеобъемлющее, переполнило его.
«СЛОМАТЬ ДАЙ СЛОМАТЬ ДАЙ ДАЙ СИЛУ ВСЮ ЗАБРАТЬ ВЗЯТЬ НЕ МОГУ ДАЙ» — бессвязный, неоформленный вопль метнулся в его сознании, не находя выхода.
Его тело ответило на это невыносимое напряжение так, как могло. Его позвоночник, уже выгнутый от постоянной готовности к броску, начал выгибаться ещё сильнее. Костяные пластины на спине заскрипели, смещаясь друг относительно друга. Позвонки, один за другим, с сухими, отчётливыми щелчками, начали смещаться за пределы анатомической нормы. Сначала в грудном отделе — рёбра затрещали, протестуя. Потом в поясничном. Зверь не пытался вырваться назад. Он выгибался назад, как лук, тетиву которого тянули с обеих сторон, пытаясь разорвать.
Звук был ужасающим. Хруст ломающейся под давлением древесины, смешанный с влажным скрипом растягиваемых сухожилий и хлюпаньем смещающихся внутренних органов. Его голова в тяжёлой маске запрокинулась так далеко, что красные точки на мгновение уставились в задымленное, багровое от пожаров небо. Из-под маски, из перекошенного, неестественно растянутого рта, вырвался поток густой, светящейся слюны, которая, падая, прожигала дыры в его собственной груди.
И тогда, из этого максимально выгнутого, почти разрывающегося состояния, он издал звук.
Это не был рев. Не вой. Это был рёв самой боли, фрустрации и невыплаченной ярости, пропущенный через искажённый духовный резонатор его мутировавшего тела.
Звук начался как низкий, подземный гул, исходящий не из горла, а из всей его грудной клетки, из каждой кости, каждого нароста. Затем он поднялся, превратившись в пронзительный, раздирающий визг, который заставлял содрогаться даже камни. И на пике этот визг лопнул, перейдя в сплошной, катящийся гром, который был не просто звуковой волной.