Лезвие прошло сквозь мышцы, разорвало ткань, встретило сопротивление рёбер — и сломало их. Не один раз. С серией коротких, сухих щелчков, как ломаются ветки под сапогом, три ребра слева треснули, не выдержав давления. Остриё лезвия, окрашенное теперь в тёмно-багровый цвет, вышло из его спины, пробив куртку и обнажив окровавленный кончик.
Воздух вокруг них взвыл. Не от звука удара, а от вибрации, которая пошла от этого страшного контакта. Казалось, само пространство, и без того напряжённое, задрожало, как натянутая струна, которую дёрнули. Волна этой вибрации побежала по земле, заставляя мелкие камни подпрыгивать и скакать, как бобы на раскалённой сковороде. Пыль в воздухе завихрилась, образовав спиралевидные узоры вокруг их замерших фигур.
Боль была чудовищной. Яркой, белой, разрывающей. Она ударила в мозг Кенпачи, как удар молота. Но на его лице не появилось гримасы агонии. Напротив. Его черты, до этого каменные, распустились. Расслабились. Углы рта медленно, медленно поползли вверх. Его единственный глаз, широко раскрывшись, наполнился не болью, а чем-то иным. Чистым, незамутнённым счастьем. Счастьем от того, что он наконец-то, наконец-то почувствовал боль, достойную его. Боль, которая не просто царапала, а входила внутрь, ломала кости, рвала плоть, угрожала самому существованию. В его взгляде читалось почти детское изумление и восторг: «Вот она. Настоящая».
И пока лезвие зверя ещё было в его теле, пока рана хлюпала и сочилась кровью, Кенпачи, не обращая внимания на пронзающую агонию, двинулся. Не назад, чтобы освободиться. Вперёд. По лезвию. Оно глубже вошло в его грудь, разрывая ткани ещё больше, но он, стиснув зубы, сделал ещё шаг. Его правая рука, всё ещё держащая меч, взметнулась вверх. Не для того, чтобы вырвать лезвие из своего тела. Для удара.
Он занёс меч над головой, игнорируя дикую боль в груди, игнорируя кровь, хлещущую из раны, и обрушил его сверху вниз, прямо в маску зверя, в те самые красные, пульсирующие точки.
Зверь, почувствовав, что его лезвие застряло, что противник не отступает, а идёт навстречу, инстинктивно попытался вырвать его. Но Кенпачи, своим движением вперёд, заклинил лезвие ещё сильнее. Увидев падающий сверху меч, зверь не стал уворачиваться. У него не было времени. Его левая рука-молот, до этого сжатая, резко взметнулась вверх, навстречу лезвию.
Но он не стал блокировать меч костяным молотом. Его конечность, уже настроенная на трансформацию, сделала иное. В момент, когда сталь меча Зараки была уже в сантиметрах от его маски, левая рука зверя резко изменила форму. Костяной молоток рассыпался, пальцы-наросты втянулись, а вместо этого вся рука от локтя до кончиков пальцев сплющилась, вытянулась и превратилась в нечто, напоминающее щит. Но не плоский щит. А выпуклую, бугристую пластину из того же костяного материала, что покрывал его спину. И эта пластина не просто подставилась под удар. Она поймала меч.
Кенпачи обрушил всю свою силу, весь вес тела, всю ярость на этот импровизированный щит. Сталь встретила кость. Раздался оглушительный КРУХ, как будто с горы сорвался каменный обвал. Щит-пластина треснул. Не в одном месте. По всей его поверхности побежала густая сеть трещин. Кость под ударом прогнулась, вмялась, и под этим давлением кости предплечья зверя внутри щита хрустнули, ломаясь в нескольких местах. Пальцы, формировавшие край щита, вывернуло под неестественными углами, один отлетел, описав в воздухе кровавую дугу.
Боль должна была быть невероятной. Но на теле зверя не дрогнул ни один мускул. Его красные точки даже не моргнули. Вместо этого, из мест переломов, из трещин в щите, хлынула не кровь, а та самая густая, светящаяся субстанция, которая тут же начала пузыриться, кипеть и тянуться обратно, стягивая края переломов, наращивая новую костную ткань. Щит не рассыпался. Он начал заживать прямо под давлением лезвия, которое всё ещё давило на него сверху всей силой Кенпачи. Новая кость была темнее, плотнее, с металлическим отблеском.
И пока это происходило, пока левая рука удерживала меч, а правая была застрявшим в груди Кенпачи лезвием, тело зверя сделало нечто ещё. Его правая половина, от плеча до бедра, начала меняться. Костяные пластины на боку, до этого лишь отдельные наросты, начали расти. Они расползались, сливались друг с другом, образуя сплошной, бугристый панцирь. Кожа под ними темнела, становилась плотной, как старая кожа слона, прошитая прожилками того же костяного материала. За секунду вся правая сторона его торса превратилась в монолитную, уродливую бронепластину, которая придавала его силуэту ещё более неестественный, асимметричный вид.