Он не реагировал на боль как живое существо. Он реагировал как машина. Получил повреждение — запустил процесс ремонта. Угроза продолжается — усилил защиту в уязвимом месте. Ни крика, ни стона, даже изменения в ритме того хриплого, булькающего дыхания. Только холодная, безэмоциональная оптимизация выживания и уничтожения.
Время застыло в кристалле взаимного уничтожения. Кенпачи, с лезвием зверя, торчащим из груди, давил всем весом на свой меч, который всё глубже вминал костяной щит в изуродованную левую руку противника. Зверь, напротив, стоял неподвижно, как древнее дерево, в которое вбили топор — его тело лишь слегка дрожало от непрерывной внутренней регенерации, а правая сторона превратилась в непробиваемый костяной монолит. Воздух между ними гудел на низкой, угрожающей частоте, насыщенный смесью их реяцу — медвежьей ярости Кенпачи и ядовитого, паразитического свечения зверя.
«Боль… есть… не важно… держать… надо держать… он близко… сила близко…» — в сознании зверя, лишённом слов, метались простейшие импульсы. Костяное лезвие в груди Кенпачи было не просто оружием. Оно было каналом. Через него, через самую плоть и кость противника, зверь чувствовал пульсацию невероятной силы. Эта сила была горячей, густой, вкусной. Она манила, как огонь мотылька. Но добраться до неё мешала эта сталь, этот меч, этот человек, который не падал, не умирал, а лишь сиял от боли, как будто это было для него наградой.
Его алгоритм выживания, лишённый эмоций, проанализировал тупик. Прямое противостояние не работало. Противник принимал урон и продолжал давить. Регенерация тратила энергию, которую можно было бы использовать для атаки. Нужен был иной подход. Нужен был разрыв шаблона.
И тело зверя, управляемое не разумом, а глубокой, чуждой логикой мутации, нашло решение. Оно не стало вырывать лезвие. Не стало усиливать давление. Оно… отпустило.
Не мышцы расслабились. Не воля ослабла. Произошло нечто иное. Вся духовная энергия, что концентрировалась вокруг точки контакта — вокруг застрявшего лезвия и костяного щита, — резко, как по команде, сжалась внутрь его тела. Это было похоже на то, как если бы вихрь внезапно втянул себя в точку. Воздух вокруг них с громким хлопком схлопнулся, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.
В этот миг исчезновения энергии исчез и зверь.
Нет, он не стал невидимым. Он не переместился с невероятной скоростью. Это было иное.
Кенпачи, всей массой давящий на меч, вдруг почувствовал, как сопротивление под клинком исчезает. Его меч, встретивший лишь пустоту там, где секунду назад был щит, по инерции рванулся вниз, ударив по камню и высекая фонтан искр. Одновременно лезвие, торчащее из его груди, перестало быть жёстким. Оно как будто растворилось, превратившись в поток светящейся слизи, которая вытекла из раны и упала на землю шипящими каплями.
Зверь не отпрыгнул назад. Он не метнулся в сторону. Он просто… перестал быть там.
Для Кенпачи это было как пропуск кадра в киноплёнке. Один миг — противник перед ним, в сантиметрах, его лезвие в его теле. Следующий миг — перед ним пустота. Даже следов на земле не было — ни от толчка, ни от скольжения. Как будто пространство, освобождённое от его тела, просто сомкнулось, не оставив воспоминаний.
Инстинкт, отточенный тысячами битв, заставил Кенпачи повернуть голову. Не быстро. Медленно, с почти церемонной неторопливостью, как человек, услышавший тихий звук позади себя и желающий удостовериться, что это не игра воображения. Его единственный глаз, всё ещё сияющий от боли и восторга, скользнул вправо, через собственное плечо.
Он увидел.
Зверь стоял за ним. В метре. Не в позе для прыжка. Не с занесённым для удара оружием. Он стоял на всех четырёх, его тело было слегка наклонено вперёд, как будто он только что материализовался из воздуха и ещё не обрёл полное равновесие. Его маска была обращена прямо на спину Кенпачи. Красные точки в её глубине горели ровным, холодным светом.
Это не было шунпо. Это было нарушением. Разрывом в самой последовательности реальности. Существо не преодолело расстояние — оно сделало так, что расстояние перестало иметь значение между точкой А и точкой Б. Цена за это была видна: левая рука зверя, та самая, что держала щит, теперь висела, как тряпка. Кость внутри была не просто сломана — она была разворочена, превращена в бесформенную массу обломков, которые медленно, с булькающими звуками, пытались срастись в новую, неизвестную форму. Часть костяного панциря на правом боку потрескалась и облупилась, как перегретая керамика. Тело заплатило за этот разрыв, но оно заплатило, и оно оказалось там, где его не ждали.