Его лицо медленно преобразилось. Задумчивость сползла, как маска. Углы рта, окровавленные и потрескавшиеся, начали ползти вверх. Не в безумную, радостную ухмылку. В нечто более острое, более хищное. В улыбку человека, который понял, что игра только начинается, и ставки стали по-настоящему высокими. В его глазу, полном боли, загорелся новый огонь — не восторга, а холодной, неумолимой решимости.
Он потянулся к своей глазной повязке. Его правая рука, не выпуская меча, медленно поднялась. Пальцы коснулись влажной, пропитанной потом и кровью ткани. Он не стал её рвать. Он просто подцепил край указательным пальцем и, с лёгким, влажным звуком отлипания, сдёрнул её.
Повязка упала на окровавленный камень, бесшумно.
Под ней был не пустой глазок, не шрам, не что-то ужасное. Был просто… ещё один глаз. Такой же, как и правый. Тёмный, пронзительный, полный той же стальной ярости. Но в этом глазу было что-то иное. Что-то… глубокое. Как будто он смотрел не только на зверя перед собой, но и куда-то дальше, внутрь самого себя, в ту бездну, которую он обычно держал закрытой.
И в тот миг, когда оба его глаза были открыты, Кенпачи Зараки перестал сдерживаться.
Он не закричал. Не зарычал. Он просто… выдохнул. Но это был не выдох воздуха. Это был выдох силы.
Визуально это выглядело так: его тело, и так массивное, будто стало ещё плотнее, ещё реальнее. Воздух вокруг него не загустел — он прогнулся. Словно гигантская невидимая рука надавила на пространство, в котором он стоял. От его ног во все стороны побежали не трещины, а глубокие, гладкие впадины, как будто камень под ним был не камнем, а пластилином. Лужa крови вокруг него вскипела и начала испаряться мгновенно, поднимая столб багрового пара.
А затем из него, из каждой поры, из самого центра груди, из культи отрубленной руки, хлынул поток. Не световой, не энергетический в привычном понимании. Это была чистая, неоформленная мощь. Духовное давление, реяцу, но такое концентрированное, такое необузданное, что оно стало видимым как марево сине-чёрного цвета. Оно поднялось от него столбом, ударило в низкие, дымные облака над руинами и разорвало их. Не рассеяло — разорвало, как бумагу. В небе образовалась чистая, круглая дыра, сквозь которую вдруг стали видны холодные, далёкие звёзды ночного Сейрейтея, ещё не затянутые дымом битвы. Воздух наполнился гулом, низким, всепроникающим, от которого задрожали остатки стен, и с обломков крыш посыпались новые каскады щебня.
Он выпустил всё, что сдерживал годами, столетиями. Просто потому что мог. Потому что сейчас, в этот миг предельной боли и предельной ярости, сдерживаться больше не имело смысла.
Зверь, стоящий напротив, воспринял этот выброс не как угрозу, а как вызов. Как пир. Красные точки в его маске вспыхнули ослепительно ярко. Его внутренний голод взревел. «СИЛА МНОГО СИЛЫ ВЗЯТЬ НАДО ВСЮ ЗАБРАТЬ» Его тело, до этого дрожавшее в нерешительности, снова напряглось, готовясь к поглощению, к атаке.
Но Кенпачи двигался уже. Он не стал ждать, пока зверь адаптируется или нападёт. Сделав первый шаг, он сделал второй. И третий. Каждый шаг был тяжёлым, медленным, но неотвратимым, как движение ледника. Камень под ним плавился и прогибался, оставляя после него не следы, а траншеи. Его меч, задымился от контакта с его же собственным выброшенным реяцу.
Зверь, увидев приближение, инстинктивно рванулся навстречу, его костяные лезвия начали формироваться из рук, из спины, готовясь к очередному обмену ударами.
Но Кенпачи не стал фехтовать. Он даже не целился. Он просто, оказавшись в пределах досягаемости, поднял свой меч — не для рубящего удара, а как молот — и со всей силой, умноженной выброшенной мощью, обрушил его вниз, не в зверя, а в землю прямо перед ним.
Удар не был точечным. Он был сокрушающим. Меч, усиленный реяцу Кенпачи, вонзился в камень. И земля… взорвалась.
Не просто поднялась волной. Она вскипела. Целый пласт мостовой, площадью в несколько десятков квадратных метров, вздыбился, как блин на сковороде, а затем, не выдерживая, разлетелся на куски. Но ударная волна, сконцентрированная и направленная, ударила не в стороны, а вверх и вперёд — прямо в зверя.
Его отбросило, как щепку. Он не успел ни блокировать, ни увернуться. Волна чистого силового воздействия, не энергетического, а физического, поднятого духовной мощью, ударила его в грудь, в маску, в всё тело. Костяные пластины на его груди и спине треснули разом, с сухим, хрустящим звуком, будто разбилась коллекция фарфора. Его отшвырнуло назад метров на двадцать. Он врезался в полуразрушенную каменную колонну, и та, не выдержав, сложилась, похоронив его под грудами камня и пыли.