И зверь… встал.
Не поднялся. Не вскочил. Он приподнялся сначала на локтях, потом на коленях, и затем медленно, с тем влажным хрустом и шипением, выпрямился во весь рост.
Но это был уже не прежний зверь.
Он был выше. Шире. Его плечи, и без того массивные, теперь были увенчаны не просто костяными пластинами, а целыми костяными наплечниками, из которых, как из породы, росли новые конечности. Не две дополнительные руки. Шесть. Три пары. Они росли не из одного места, а из разных точек плечевого пояса и верхней части спины, создавая хаотичное, устрашающее впечатление паука или какого-то древнего, многорукого идола. Эти руки были разными: одни — длинные, с когтями, другие — короткие, толстые, с костяными булавами вместо кистей, третьи — средней длины, с чем-то вроде щитов из спрессованной кости.
Его таз был смещён, центр тяжести изменён, ноги — их теперь было явно больше двух, но трудно было сосчитать в этом месиве плоти, кости и тьмы — располагались асимметрично, как у существа, которое эволюция не планировала и которое само ещё не решило, сколько конечностей ему нужно для передвижения. Глаза под маской… их не было. Даже красных точек. Там, где должны были быть глаза, была просто гладкая, тёмная поверхность кости, без щелей, без отсветов. Зрение, если оно было, осуществлялось иным способом.
Он стоял, и его новая, чудовищная форма дышала. Не грудью — всем телом. Из всех щелей, из всех шрамов, из пор в кости вырывался пар, смешанный с тем же ядовито-зелёным свечением.
Кенпачи, наконец, почувствовал это. Не страх. Не трепет. Дрожь. Мелкую, радостную дрожь, которая пробежала по его спине, по оставшейся руке, по всему телу. Дрожь предвкушения. Потому что то, что стояло перед ним, было уже не противником. Это было явлением. Чем-то, что выходило за рамки даже его, Кенпачи, извращённых представлений о битве.
И это явление двинулось.
Не атаковало. Двинулось. Все шесть его рук, все ноги, всё его тело пришло в движение одновременно. Это не был рывок или прыжок. Это было как если шторм, до этого бушевавший в небе, вдруг обрёл плоть и решил пройтись по земле.
Он налетел на Кенпачи не как единое существо, а как вихрь из когтей, щитов, костяных булав и просто слепых, размашистых ударов телом. Шесть рук создавали сплошную стену атак — не последовательных, а одновременных, перекрывающих все возможные углы. За ними следовали хвосты — не настоящие хвосты, а отростки из той же тёмной субстанции, которые вытягивались из его спины и таза, совершая хлёсткие, непредсказуемые движения. Каждый удар был не техникой, а жестом. Жестом существа, которое не знало анатомии, не знало биомеханики, которое просто выбрасывало часть себя в сторону угрозы, не задумываясь о последствиях.
И с каждым движением его тело перестраивалось. Кость ломалась и срасталась в новом положении, чтобы увеличить размах. Мышцы (или то, что их заменяло) набухали в одном месте и усыхали в другом, перераспределяя силу. Даже духовная энергия внутри него — эта ядовитая, чужая субстанция — перетекала, как ртуть, концентрируясь то в одной атакующей конечности, то в другой.
Кенпачи отбивался. Его один меч, его одна рука, его тело, покрытое ранами, превратились в центр маленькой, яростной вселенной парирований и встречных ударов. Он не пытался атаковать. Он пытался выжить. Каждый блок его меча сопровождался взрывом искр и тем шипящим звуком, когда сталь встречала кость, покрытую той тёмной энергией. Он отступал. Не потому что хотел, а потому что сила, давящая на него, была чудовищной. Каждый удар шестирукого зверя был как удар тарана. И этих ударов было шесть. Одновременно.
Его сносило назад. Не шагами. Метрами. Его пятки врезались в камень, оставляя глубокие борозды, но его продолжало тащить. Стены, ещё уцелевшие на его пути, не стали препятствием. Они просто исчезали. Не разрушались — рассыпались в мелкую, раскалённую пыль от одних только проходящих рядом ударов или от волн давления, исходящих от зверя. За Кенпачи оставалась не улица, а гладкая, выметенная до чистого камня полоса разрушения шириной в десятки метров.
И в какой-то момент, блокируя очередной костяной молот, который мог размозжить ему череп, Кенпачи понял. Холодной, ясной мыслью, пронзившей весь восторг и всю боль: если хотя бы один из этих ударов, любой, пройдёт не по мечу, не по предплечью, а прямо в голову… он не встанет. Не потому что умрёт сразу. Потому что то, что останется от его головы, уже не будет думать, не будет чувствовать, не будет жаждать боя. Это будет просто мясо.