Тень не стала добивать. Она сделала шаг вперёд. Её искажённая форма оказалась рядом с зверем. Что-то — возможно, рука, а возможно, просто продолжение тени — протянулось и легло ему на плечо, ближе к шее. Не сжимая. Не причиняя боли. Просто удерживая. Не давая ему упасть лицом в грязь и камни.
И затем, так же тихо, так же беззвучно, как появилась, тень… исчезла. Но не одна. Она исчезла вместе с тем, кого удерживала. Зверь, его шестирукое, дрожащее тело, просто перестало быть в этом месте. Не было вспышки телепортации, не было дыры в пространстве. Он был там — и его не стало. Осталась только воронка на земле, где он стоял на коленях, да тишина, которая теперь медленно, очень медленно, начала заполняться возвращающимися звуками разрушенного мира. И Кенпачи, всё ещё прислонённый к арке, с широко открытыми глазами, смотрел на пустое место, где только что решалась его судьба.
Тишина, пришедшая на смену выключенной реальности, была иной. Та была искусственной, насильственной, вакуумной. Эта была естественной. Она была тишиной после. После взрыва. После землетрясения. После того, как буря ушла, оставив после себя только разрушение и медленно оседающую пыль.
Звуки начали возвращаться. Не сразу. Сначала это были далёкие, приглушённые звуки: грохот где-то в других кварталах, тонкий, высокий вой сирен, пытающихся дотянуться до этого места; слабый треск тлеющих балок, похожий на шепот умирающих углей. Потом ближе: мягкий шелест — это пыль, миллиарды мельчайших частиц штукатурки, камня, древесины и пепла, наконец-то начали подчиняться гравитации и опускаться. Они падали не дождём, а непрерывной, бархатистой завесой, ложась ровным, шевелящимся слоем на всё, что осталось от улицы.
Воздух очищался. Медленно. Ядовито-зелёное свечение, исходившее от зверя, рассеялось, но его след остался в виде лёгкого, едкого запаха озона и горелой плоти, который смешивался с привычным запахом пожаров и разрушений. Сине-чёрное марево реяцу Кенпачи тоже схлынуло, втянувшись обратно в его израненное тело, оставив после себя лишь ощущение тяжёлой, спёртой пустоты, как после сильной грозы.
Свет, наконец, смог пробиться сквозь пелену. Лучи утреннего солнца (или это был вечер? время потеряло смысл) косыми, длинными полосами прорезали клубящуюся пыль, подсвечивая её изнутри золотым и кроваво-красным. Они падали на землю, на груды обломков, на одинокую фигуру, прислонённую к полуразрушенной арке.
Кенпачи Зараки стоял, не двигаясь. Его спина всё ещё ощущала неровности древнего камня. Его единственная оставшаяся рука безвольно висела вдоль тела, пальцы разжались, и меч выскользнул из них, упав на землю с глухим, негромким стуком. Звук был удивительно тихим после всего того грохота.
Он стоял и смотрел. Смотрел на то место, где секунду назад (минуту? час?) стоял шестирукий зверь, где его удерживала та искажённая тень, и где теперь была только гладкая воронка в земле, словно от падения метеорита, и медленно оседающая на её края серая пыль.
Его тело было одной сплошной раной. Культя левой руки, отрубленная зверем, наконец, перестала обильно кровоточить — края плоти и мышц стянулись, образовав багровый, влажный узел, из которого всё ещё сочилась тёмная жидкость, но уже не струёй, а редкими, тяжёлыми каплями. Грудь, пробитая костяным лезвием, дышала с хрипом — воздух свистел в дыре между рёбер. Бесчисленные порезы, царапины, синяки и ожоги покрывали его с головы до ног. Кровь — густая, почти чёрная от насыщенности реяцу — медленно стекала по его ногам, смешиваясь с пылью на земле, образуя тёмные, липкие лужицы.
Но больше всего поражало его лицо. Оно не выражало боли. Не выражало усталости. Оно было… пустым. Оба глаза, открытые, смотрели в пустоту перед собой. В них не было привычного огня ярости или восторга. Была только глубокая, бездонная усталость. Не физическая — духовная. Усталость от того, что пир закончился. Что музыку выключили на самом интересном месте.
И тогда он начал смеяться.
Сначала это было просто движение губ. Беззвучное. Потом из его груди вырвался короткий, хриплый звук, похожий на откашливание. А потом смех полился. Тихий, прерывистый, булькающий смех, который выходил вместе с пузырями крови на его губах. Он не смеялся над чем-то. Он смеялся потому, что другого выхода не было. Смеялся над абсурдом. Над тем, что его, Кенпачи Зараки, капитана 11-го отряда, чудовище, которое само было воплощением ужаса, едва не убили. Над тем, что его спасло какое-то другое чудовище, появившееся из ниоткуда и исчезнувшее в никуда. Над пустотой, которая осталась после всего этого.