Его смех, слабый и хриплый, терялся в огромном пространстве разрушенной улицы. Он уходил в пустоту, поглощался тишиной, тонул в медленно оседающей пыли. Не было эха. Не было отклика. Только он, его смех, и бесконечные руины.
Смех стих так же внезапно, как начался. Он перешёл в серию коротких, болезненных всхлипов, а затем замолк. Кенпачи закрыл глаза. На мгновение. Потом открыл снова. Его взгляд, уже не пустой, приобрёл новое выражение. Не ярость. Не азарт. Решимость.
Он медленно, с тихим стоном, оторвался от арки. Его тело протестовало, каждая рана, каждый переломанный мускул кричал от боли. Но он выпрямился. Стоял на своих ногах, глубоко ушедших в щебень и кровь. Он посмотрел на свою отрубленную руку, лежащую в пыли в нескольких метрах. Посмотрел на воронку, оставшуюся от зверя. Посмотрел на свой меч, валяющийся у его ног.
И он шепнул. Одним словом. Так тихо, что его почти не было слышно даже в этой мёртвой тишине. Но это слово было выковано из стали, из крови, из всей его чудовищной воли.
— Найду.
Оно повисло в воздухе. Не угроза. Не обещание. Констатация факта. Как закон физики. Он найдёт. Того зверя. Тот силуэт. Тот вызов, который у него украли. Он отыщет его, даже если для этого придётся перерыть все слои реальности, все уголки Ообщества Душ, все миры, которые только существуют. Он найдёт. И тогда они закончат то, что начали.
С этим словом, казалось, из него ушло последнее напряжение. Он не упал. Он просто остался стоять, как одинокий, израненный утёс посреди моря разрушений.
А вокруг него улица, эта арена их нечеловеческой битвы, медленно умирала. Не в новом взрыве, а в тихом, печальном распаде. Пыль оседала всё гуще, покрывая обломки, кровь, следы борьбы мягким, серым саваном. Там, где ещё тлели пожары, пламя теряло силу, превращаясь в дымящиеся угли. Камни, вывернутые из земли и разбросанные как игрушки, больше не дрожали от ударов — они лежали неподвижно, постепенно остывая. Воздух, ещё недавно разрываемый вихрями энергии, теперь был спокоен, и только лёгкий ветерок начинал гонять по земле вихри пепла, словно пытаясь замести следы кошмара.
Арена превращалась в кладбище. Кладбище без могил, без имён, только с безымянными грудами камня и призрачным запахом сгоревшей духовной силы. И в центре этого кладбища стоял одинокий воин, истекающий кровью, но не сломленный, с одним словом на губах, которое было и клятвой, и проклятием, и единственной нитью, связывающей его с тем, что только что произошло.
Всё закончилось не взрывом, а этим медленным, неумолимым оседанием пепла. Оседанием реальности, возвращающейся к своему обычному, разрушенному состоянию, после того как через неё прошли два урагана, оставившие после себя только пустоту и одно-единственное, стальное слово, которое теперь будет гореть в сердце Кенпачи Зараки, как незатухающий уголёк, до тех самых пор, пока он не выполнит своё обещание.
Глава 51. Кривой брат
В мире живых, на одной из тихих улочек Каракуры, где запах жареного якитори смешивался с ароматом цветущей вишни из чьего-то внутреннего садика, существовал необычный магазинчик. Он затерялся между химчисткой с вечно зашторенным окном и закусочной, где ворчливый старик с утра до ночи жарил окономияки. Вывеска над входом была простой, почти нечитаемой от времени: «Магазин Урахары». Никаких пояснений, никаких намёков на товар. Стекло в витрине было слегка матовым, на нём оседала тонкая, почти незаметная пыль большого города.
Внутри царила атмосфера, которую можно было бы назвать «вечным, ленивым послеполуднем». Воздух был густым, тёплым и неподвижным, пропахшим старым деревом полок, сушёными травами, лаком, воском для мебели и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом озонованного металла, который не принадлежал этому миру. Пылинки, подхваченные косыми лучами солнца, проникавшими сквозь щели в жалюзи, танцевали в золотистых столбах света. Они медленно кружились, опускаясь на полированные деревянные прилавки, на глиняные горшки с неизвестными растениями, на разложенные в безупречном, но бессмысленном порядке безделушки: старинные часы с остановившимися стрелками, куклы в кимоно с пустыми фарфоровыми лицами, свитки с потускневшей тушью.