Он приоткрыл один глаз и посмотрел на потолок.
Там, в щели между балками, пряталась маленькая паутина.
Паук медленно ползал по ней, перебирая нитями, как музыкант на лютне.
Вот он не боится менять направление. Каждую секунду перестраивает линии, делает паутину прочнее. Может, магия — такая же паутина. И я просто увидел, где нужно потянуть ниточку, чтобы она не порвалась, а зазвучала.
Коуки в этот момент, довольная и сонная, сидела у него на плече и грызла сушёный боб.
— Ты, кстати, даже не представляешь, как я сегодня рисковал жизнью, — сказал ей Шинджи с притворной серьёзностью. — Если бы Хондзё был чуть злее, я бы сейчас не записывал теории, а считал звёзды на потолке из медкабинета.
Коуки пискнула, уронила боб и уставилась на него, будто спрашивая: «И стоило ли?»
— Нет, не стоило. Но получилось же. Значит, всё не зря.
Он взял один из свитков, аккуратно развернул и провёл пальцем по старым строчкам — древние символы хадо светились едва заметно, словно дышали.
Иногда я думаю, что эти слова просто спят. Они ждут, пока кто-то скажет их не по инструкции, а как… песню. И тогда просыпаются.
Снаружи доносился тихий шелест листвы.
В саду, за окном, ветер касался ветвей сакуры, и с каждой ветки осыпались несколько лепестков. Они падали медленно, будто ленились касаться земли.
Каждый лепесток отражал свет фонаря, превращаясь на миг в искру, парящую в воздухе.
Шинджи наблюдал за этим зрелищем и вдруг понял, как странно спокойно ему стало.
Может, всё и правда не так сложно? Может, я просто слишком стараюсь быть правильным. А правильность ведь у всех разная…
Он взял перо и добавил новую строку в свой блокнот:
— «Настоящая сила — это не подчинение закону, а понимание его дыхания».
Он сидел так долго, что не заметил, как ночь окончательно вступила в свои права.
Сквозь тонкие бумажные стены проникал лунный свет, мягкий, серебристый, как дыхание холодного шёлка.
Луна, казалось, парила прямо над крышей Академии — огромная, молчаливая, всевидящая.
Шинджи встал, подошёл к окну и распахнул створки.
Ночной Сейрейтей был тих. Только вдали слышались редкие шаги патруля да стрёкот цикад.
Всё вокруг словно погрузилось в сон, но этот сон был не мёртвым — живым, наполненным невидимыми движениями.
Он долго смотрел на луну.
В её отражении, на гладкой поверхности стекла, мелькнул слабый янтарный свет — отблеск его собственной реяцу.
Он улыбнулся, едва заметно.
— Мир спасают не герои, а осторожные исследователи, — прошептал он, повторяя уже ставшую привычной фразу.
Коуки зевнула, свесив хвост, и шлёпнулась прямо ему на плечо. Она смотрела ему в глаза, словно говоря: «Да, да, ты герой. Только не забудь завтра встать вовремя.»
Он рассмеялся тихо, так, чтобы не разбудить соседей, и снова сел за стол.
Перо заскрипело, оставляя на бумаге новые линии, похожие на невидимые нити судьбы.
Где-то за окном ветер тронул колокольчики, и они отозвались звоном — тем самым, что звучал утром.
Круг замкнулся. День закончился. Но в воздухе оставалось ощущение чего-то нового, ещё не осознанного — как будто сама Академия, стены и воздух, знали: Шинджи Масато сделал первый шаг в совершенно иной путь.
И где-то там, за горизонтом его мыслей, будущее уже начало шевелиться.
Глава 8. Экзамен страха
Утро в Сейрейтей выдалось на редкость ясным — слишком ясным, чтобы сулить что-то хорошее.
Воздух был холоден и чист, будто кто-то только что вымыл небо до скрипа, и теперь каждый луч солнца отражался от белых плит Академии, ослепляя не хуже хадо.
Шинджи Масато стоял у самых ворот тренировочного двора, щурился, словно от слишком сильного света, и выглядел человеком, который уже мысленно написал себе посмертное письмо.
— Вот она, — пробормотал он трагическим голосом. — Последняя ступень моей короткой, но насыщенной жизни.
Пауза.
— Может, если я притворюсь камнем, меня никто не заметит?
Коуки, его золотошёрстая обезьянка, в это время сидела на его плече и задумчиво ковырялась в его волосах. Кажется, она уже смирилась с тем, что хозяин вечно ноет перед каждым событием, где есть хоть малейший шанс умереть.
Масато вздохнул, поправляя пояс, который опять перекрутился, и уставился на небесно-синие ворота Академии, будто надеялся, что они внезапно исчезнут.