В глубине магазина, за прилавком, сидел сам Урахара Киске. Он был склонён над низким столиком, на котором стояла пузатая глиняная чашка. Пар от чая, густой и ароматный, поднимался тонкой струйкой, извиваясь в неподвижном воздухе. Урахара держал в руках не то свиток, не то чертёж, но взгляд его, скрытый полями традиционной зелёной шляпы с полосатым узором, казалось, был направлен не на бумагу, а куда-то внутрь себя. Его лицо, обычно оживлённое игривой улыбкой, сейчас было спокойным, почти сонным. Он медленно, с едва заметным наслаждением, сделал глоток чая, поставил чашку на стол и тихо, про себя, произнёс:
— Ммм… Вкусно.
Справа от него, упираясь спиной в стеллаж с книгами в потрёпанных переплётах, сидел Цукабиши Тессай. Бывший капитан Отряда Кидо, гигант с бородой и усами, которые могли бы внушать трепет, если бы не его нынешний вид. Он был облачён в простую, мешковатую одежду, а в его огромных руках, способных крушить стены одним заклинанием, была… газета. Обычная, утренняя газета на японском. Он читал её с глубокомысленным, даже слегка насупленным выражением лица, время от времени шумно перелистывая страницы. Звук разглаживаемой бумаги был одним из немногих чётких звуков в этом тихом царстве.
Атмосферу ленивого покоя нарушали лишь два других обитателя магазина. Девочка лет десяти-одиннадцати, Уруру Цумугия, с двумя торчащими в разные стороны хвостиками и вечно недовольным выражением лица, протирала пыль с полок тряпкой, яростно ворча себе под нос. Она двигалась резко, угловато, и каждый её взмах тряпкой поднимал новые облачка пыли, которые тут же попадали в солнечные лучи и начинали свой медленный танец.
— И почему я всегда должна это делать? — шипела она, с силой проводя тряпкой по бутылке с каким-то мутным зельем. — Дзинта! Дзииинтааа! Ты опять раскидал эти свои вонючие семечки повсюду!
Дзинта Ханакари, мальчик примерно того же возраста, с озорной ухмылкой и вечно растрёпанными волосами, носился между стеллажами, как ураган в миниатюре. В руках он сжимал длинную деревянную ложку, которую использовал как меч, сражаясь с воображаемыми врагами.
— Ха! Получай, тёмные силы! Мой удар света! — выкрикивал он, делая выпад в сторону воображаемого противника и задевая при этом ногой вазу с сухими ветками. Ваза закачалась, но не упала. — Уруру, это не семечки! Это стратегические боеприпасы! Я изучаю тактику!
— Тактику засорения магазина?! — завопила Уруру, швырнув в него тряпкой. Тряпка, мокрая и грязная, пролетела мимо и шлёпнулась о пол рядом с Тессaем.
Тессай даже не вздрогнул. Он лишь медленно опустил газету, посмотрел на тряпку, потом на Уруру, потом снова поднял газету, шумно перелистнул страницу и пробормотал что-то неразборчивое, похожее на «…дисциплина… порядок…».
Урахара, наблюдая за этой сценой краем глаза, лишь слегка приподнял уголок губ в улыбке. Он снова поднёс чашку к губам, собираясь сделать ещё один глоток этого идеально заваренного, почти церемониального чая.
И в этот самый момент, когда пар от его чашки извивался в луче солнца, когда Тессай шуршал газетой, когда Уруру готовилась запустить в Дзинту уже не тряпкой, а чем-то более тяжёлым, а Дзинта принимал героическую позу для нового «удара»…
…раздвижная дверь магазина с характерным шелестом и лёгким звоном колокольчика над ней — рванулась внутрь.
Но не так, как её обычно открывают. Её не отодвинули в сторону. Её взорвали. Не взрывом огня, а взрывом скорости, силы и отчаяния. Полозья, на которых она скользила, взвыли пронзительным металлическим визгом. Сама дверь, сделанная из прочного дерева и бумаги, выгнулась внутрь, чуть не сорвавшись с петель. Колокольчик издал не мелодичный звон, а один короткий, истеричный дребезжащий звук и умолк, сорвавшись со шнурка и улетев в угол.
В проёме, залитом теперь не мягким светом, а резкими лучами уличного солнца, стояла Йоруичи Шихоин.
Но это была не та Йоруичи, что могла бесшумно красться по крышам или игриво дразнить своих друзей. Её фигура, обычно полная скрытой силы и грации, была напряжена до предела, как тетива лука перед выстрелом. Её короткие, фиолетовые волосы были спутаны и покрыты слоем серой пыли и чего-то тёмного, похожего на сажу или грязь. Её лицо, обычно озорное или уверенное, было бледным, на лбу и скулах виднелись свежие царапины. Её одежда — простое, тёмное трико, удобное для движения, — была в нескольких местах порвана, края разрывов обгорели. Дыхание её было не ровным, а прерывистым, глубоким, как у человека, только что закончившего бежать марафон на пределе сил.