— Но предупреждаю. Это будет не быстро. И не гарантировано. То, что мы попытаемся сделать… это как провести операцию на душе, которая уже наполовину стала чем-то иным. Риски… огромны.
Йоруичи, всё ещё стоящая на колене рядом, лишь кивнула. Её глаза были прикованы к лицу Урахары, к его пальцам, которые теперь, казалось, вычерчивали в воздухе невидимые символы вокруг тела Масато.
— Я знаю, — прошептала она. — Но это… долг. Не только мой. Наш. Он пытался помочь нам тогда. Мы не можем просто бросить его.
Урахара на секунду поднял на неё взгляд. В его глазах не было упрёка или согласия. Было понимание. Понимание той сложной сети долгов, чести, дружбы и вины, что связывала их всех — его, её, Тессaя, и этого искалеченного лейтенанта, лежащего сейчас на треснувшем полу его магазина. Долг, упакованный не в громкие слова, а в тихое действие, в готовность взять на себя невыполнимую задачу.
— Да, — просто сказал он. И снова погрузился в работу, его пальцы замерли над центром груди Масато, где, под слоями мутации, должно было биться нечто, когда-то бывшее человеческим сердцем. — Начнём.
_____________***______________
Низкий, размеренный гул, который вибрировал где-то в костях, а не в ушах. Он напоминал работу какого-то огромного, древнего механизма, спрятанного глубоко под землей. Затем — запах. Не резкий, а фоновый, сложносоставной: запах старого дерева, пропитанного пылью и сладковатым паром от чайника, едва уловимый химический аромат духовных чернил и озона, и под всем этим — плотный, земляной, сырой запах влажного камня и глины.
Масато Шинджи, а точнее то, что от него осталось теперь лежал на каком-то каменном ложе.
Над ним был не потолок, а каменный свод, грубо высеченный, поросший в трещинах бледным, фосфоресцирующим мхом. Свет исходил откуда-то сверху, рассеянный и приглушенный, будто фильтрующийся через толщу земли и воды. Он лежал на спине на твердой, прохладной поверхности.
Он находился в обширном подземном помещении, которое скорее напоминало естественную пещеру, чем рукотворную комнату. Стены были неровными, местами выступали мощные каменные жилы. Пространство было загромождено стеллажами, но это были не аккуратные магазинные полки Урахары. Это были грубые деревянные и металлические конструкции, сколоченные наспех, перекошенные под весом своего содержимого. На них в хаотичном порядке лежали, стояли и висели предметы, смысл и назначение которых угадывались с трудом: скрученные медные трубки, соединявшиеся в стеклянные колбы с мутной жидкостью; стопки пожелтевших свитков, перетянутых бечевкой; деревянные ящики с непонятными символами, выжженными на крышках; разобранные части каких-то механизмов, блестящие на срезах свежей полировкой. В воздухе медленно кружилась пыль, попадая в узкие лучи света, и тогда казалось, что всё пространство наполнено золотистой дымкой.
Напротив него, в центре этого полухаотичного лабиринта знаний и железа, стоял стол. Небольшой, деревянный, со столетними потертостями и пятнами от пролитых реактивов. На нём царил свой, сконцентрированный беспорядок. Но сейчас все предметы на столе были отодвинуты к краям, освобождая центр для работы.
Там, под ярким лучом света от одинокой лампы с зеленым абажуром, висевшей на длинном шнуре с потолка, работал Урахара Киске.
Он стоял, слегка наклонившись, его спина была прямой, а движения — необычайно точными и быстрыми. На нём не было привычного кимоно и шляпы. Он был одет в простые темные штаны и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Его лицо, освещенное снизу резким светом лампы, казалось резче, старше. Все следы обычной легкомысленности исчезли, растворились в абсолютной концентрации. Он не улыбался. Его губы были плотно сжаты, а между бровей залегла тонкая, сосредоточенная складка.
Перед ним на столе лежало несколько предметов. Маленький, похожий на кузнечный, горн, внутри которого тлели не угли, а сгустки голубоватой духовной энергии, издававшие едва слышное шипение. Рядом в ряд были разложены инструменты: не скальпели, а скорее щипцы и пинцеты из темного, не отражающего свет металла, тонкие, как иглы. И были материалы. Осколки чего-то, что напоминало кристаллы, но не прозрачные, а мутные, молочно-белые, с внутренними трещинками. Несколько тонких листов металла, больше похожих на фольгу, сверкающих при малейшем движении воздуха. И небольшая чаша, выточенная из черного камня, в которой медленно вращалось, не расплескиваясь, небольшое количество густой, серебристой жидкости.