И он упал.
Не на что-то твёрдое, а в пространство. В свой внутренний мир.
Но это был не тот мир, что он помнил. Раньше, в редкие мгновения глубокой медитации, он являл собой тихий, бескрайний голубой океан и бескрайнее небо такого же голубого цвета, где пламя Хоко мирно мерцало в небе, а тени были мягкими и безобидными. Теперь же…
Теперь он лежал на дне.
Дне чего-то невообразимо огромного и мёртвого. Он лежал на поверхности, которая напоминала высохшую, потрескавшуюся глину, но масштаб был чудовищным. Она тянулась до горизонта во всех направлениях, плоская, безжизненная, цвета запёкшейся крови и старого пепла. Эта равнина была не цельной. Её разрывали трещины. Не просто расщелины, а пропасти, шириной в десятки метров, уходящие в непроглядную черноту. Края этих разломов были острыми, рваными, и из глубин доносился не звук, а вибрация — низкое, голодное бормотание, сотрясавшее сам воздух. Воздуха, впрочем, здесь не было. Была только плотная, тяжёлая пустота, пахнущая озоном после взрыва и тлением древней органики.
Небо… неба не было. Над этой высохшей пустыней души нависала пелена. Не туча, а нечто вроде инверсии света — слой густого, мерцающего маревом мрака, из которого иногда просачивались багровые всполохи, похожие на отдалённые молнии. Они не освещали, а лишь подчёркивали безмерность запустения.
Масато попытался пошевелиться. Он поднял руку — и увидел, как от его пальцев тянутся тонкие, серебристые нити, уходящие вглубь трещин. Его цепляли. Его держали. Он был не просто гостем в этом аду. Он был прикован к нему, частью его.
И тогда он увидел Его.
Оно поднималось из самой широкой, центральной трещины, что зияла в паре сотен метров от него. Сначала показались длинные, костлявые пальцы, впившиеся в край разлома. Пальцы были белыми, не костяными, а скорее фарфорово-хрупкими, истекающими не кровью, а непрерывным потоком мелкого, сухого, белого песка. Песок сыпался с них беззвучным водопадом, исчезая в черноте пропасти. Затем появилась рука, непропорционально длинная, затем — плечо, вторая рука.
Существо вытянулось из бездны.
Оно сохраняло гуманоидные очертания, но это была пародия, кошмарная карикатура. Его тело было составлено из ломаных линий и неестественных углов. Грудь впалая, будто сдавленная изнутри, ребра проступали сквозь тонкую, пергаментную кожу, которая тоже медленно осыпалась белым песком. На месте лица была гладкая, выпуклая маска, повторяющая в утрированной, звериной форме ту, что была на нем в мире реальном. Но здесь она была живой. Её «рот» — длинная, горизонтальная щель — медленно раздвигался и смыкался, словно существо беззвучно дышало. В глубоких глазницах горели две точки — не света, а пустоты, поглощающие даже тот жуткий багровый отсвет, что падал сверху.
Это был Хаос. Очищенная, гипертрофированная суть его Пустой половины. Не просто инстинкт, не просто ярость. Это была сама концепция распада, принявшая форму. И оно смотрело на него.
Масато почувствовал, как сердце в его груди сжалось ледяным комом. Страх, древний, животный, забил в висках. Он попытался отползти, но серебристые нити, связывающие его с трещинами, натянулись, впиваясь в его духовную плоть с жгучей болью.
Пустой начал двигаться. Оно не шло. Оно плыло над высохшей равниной, его длинные ноги почти не касались поверхности. Белый песок, сыплющийся с него, стелился позади, как шлейф, растворяясь в трещинах и питая их. С каждым мгновением оно становилось ближе, и Масато видел детали: трещинки на фарфоровой коже, похожие на паутину; как под ней что-то шевелится, будто черви; как пустотные глазницы впитывают в себя слабый серебристый свет, что ещё пытался исходить от него, от остатков Масато Шинджи.
Оно остановилось в нескольких шагах. Безликая маска склонилась над ним. Из щели-рта послышалось шипение, похожее на звук льющегося песка. Затем раздался голос. Но не звуковой. Он возник прямо в сознании, обходя уши. Это был хор шёпотов, скрежета, обрывков его собственных, самых тёмных мыслей, слитых воедино.
Зачем бороться? прошелестело в его черепе. Ты — трещина. Ты — разлом. Ты — голод. Соединись. Перестань быть частью. Стань целым. Стань Ничем.
Длинная, истекающая песком рука потянулась к нему. Пальцы, тонкие и безсуставные, нацелились прямо в грудь, туда, где в реальном мире могло биться сердце, а здесь пульсировал последний сгусток его самости, его «Я».