Он сделал ещё несколько шагов, отходя от плиты, и остановился посреди относительно чистого пространства — что-то вроде импровизированной тренировочной площадки. Пол здесь был вымощен такими же тёмными плитами, но они были чище, без сточных канавок. Свет сюда падал лучше — с потолка свисало несколько матовых стеклянных шаров, внутри которых мерцало холодное, искусственное сияние, похожее на свет светлячков, заключённых в ловушку.
«Пустота, — подумал он, медленно поворачивая голову, осматриваясь. — Всё целое. Всё на месте. Но внутри…»
Он сосредоточился на ощущениях своего тела. На том, что обычно было фоном — тихом гуле собственного реяцу, циркулирующего по духовным путям. Раньше это был ровный, тёплый поток, похожий на течение глубокой реки. Теперь… теперь это было похоже на воду, льющуюся из разбитого кувшина. Поток был прерывистым, «ступенчатым». Он нарастал волной, достигал пика где-то в области грудины — там, где, как он теперь понимал, находилась та самая сфера — и затем резко спадал, прежде чем начать новый цикл. Это создавало неприятное, тошнотворное ощущение дисбаланса, будто его духовное тело качалось на невидимой качели.
И был ещё один слой. Под его собственным, искажённым, но всё ещё узнаваемым реяцу, чувствовалось нечто иное. Низкое, глубокое, едва уловимое вибрацией больше, чем потоком. Оно не было тёплым. Оно не было холодным. Оно было… плотным. Как густая, тяжёлая смола, застывшая где-то в самых глубинах. Иногда эта вибрация учащалась, становясь похожей на отдалённый, приглушённый рык. Затем снова затихала, превращаясь в едва ощутимый гул. Это было похоже на дыхание огромного зверя, спящего за толстой каменной стеной. Ты не слышишь самого дыхания, но чувствушь, как от него дрожит пол.
Шаги, лёгкие и беззвучные, заставили его обернуться. Из-за угла высокого стеллажа, заставленного склянками с цветными жидкостями, вышел Урахара. На нём не было шляпы, и его светлые волосы были слегка растрёпаны. В руках он нёс небольшой деревянный ящичек, похожий на шкатулку для инструментов.
— А, вы уже на ногах. Отлично, — произнёс он, его голос в тишине прозвучал негромко, но чётко. — Это экономит нам время. Не люблю, когда пациенты лежат без движения. Если они лежат без движения, то начинают думать о смысле жизни. А думать в вашем состоянии — не самое полезное занятие.
Он поставил ящичек на небольшой деревянный табурет, который, казалось, всегда стоял тут. Открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежали не скальпели и не иглы, а несколько странных предметов: тонкий диск из матового тёмного стекла, пара металлических стержней с закруглёнными концами, нечто вроде увеличительного стекла в медной оправе.
Из другой тени, из-за огромного, покрытого патиной медного котла, вышел Тессай. Его массивная фигура двигалась с неожиданной лёгкостью. Он ничего не сказал, лишь кивнул Масато и занял позицию в нескольких шагах сбоку. Его руки, обычно скрещённые на груди, были опущены вдоль тела, пальцы слегка согнуты. Масато почувствовал едва заметное изменение давления в воздухе — тонкий, невидимый барьер духовной энергии сомкнулся вокруг них троих, отсекая небольшой участок площадки от остального подвала. Барьер был настолько искусно возведён, что не создавал ни свечения, ни шума — лишь лёгкую рябь в воздухе, словно от жары.
— Третий осмотр с момента вашего пробуждения, — констатировал Урахара, беря в руки стеклянный диск. Он подошёл к Масато совсем близко. Его глаза, обычно скрытые тенью полей шляпы или игривым прищуром, сейчас были широко открыты. Они изучали Масато не как человека, а как сложный, неисправный механизм. Взгляд был острым, аналитичным, лишённым всякой эмоциональной окраски. — Статика. Динамика. Реакция на слабые раздражители. Не волнуйтесь, будет не больно. По крайней мере, физически.
Он поднёс стеклянный диск к груди Масато, на расстояние ладони. Диск оставался тёмным и мутным.
— Это не лекарство, — тихо сказал Урахара, глядя не на Масато, а на диск. — То, что внутри вас. Это замок. Замок на двери, за которой сидит что-то, чего лучше не выпускать. — Он слегка повертел диск, и на его матовой поверхности проступили слабые разводы — одни серебристо-голубые, другие — тускло-оранжевые, третьи — глубокие, почти чёрные. — А замки, Масато-сан, рано или поздно начинают скрипеть. Ржаветь. Или… их начинает ломать изнутри то, что заперто.