Он взмахнул рукой, и в воздухе между ними возник слабый, едва видимый маревом контур — силуэт человеческой фигуры, составленный из мерцающих частиц света.
— Реяцу, — начал объяснять Урахара, указывая на контур, — это не монолит. Его можно условно разделить на «внешнее» и «внутреннее». Внутреннее — это основа, генератор, сердцевина. То, что рождается глубоко внутри души и определяет вашу суть. Внешнее — то, что вы выпускаете наружу, чем манипулируете, что используете для Кидо, для усиления удара, для давления на других. Обычно они находятся в гармонии. Внутреннее питает внешнее, внешнее защищает внутреннее.
Контур перед ним начал светиться изнутри мягким серебристым светом, а по краям покрылся голубоватой дымкой.
— Сейчас ваше «внутреннее» реяцу загрязнено. К нему привязана посторонняя сущность, и стабилизатор в основном работает с ним, пытаясь изолировать заражение. Поэтому ваша связь с ним ослаблена. Но «внешнее»… оно более гибко. Его можно попытаться очистить, натренировать, вернуть под контроль. Это как… научиться ходить, когда позвоночник повреждён. Вы не сможете бегать, но стоять и делать шаги — возможно.
Контур исчез, растворившись в воздухе.
— Первое упражнение. Самый базовый ритуал контроля. Мы называем его «слоёное дыхание». Вы закрываете глаза. Вы сосредотачиваетесь на ощущении своего реяцу не как на потоке, а как на слоях. Самый глубокий, самый медленный слой — это то, что рядом с ядром. Его мы не трогаем. Мы работаем с поверхностными слоями. Вы пытаетесь мысленно «погладить» их, упорядочить, заставить течь ровно, как спокойная река. Не пытайтесь управлять. Просто почувствуйте. И постарайтесь услышать среди всего этого шума… свой собственный голос. Тон вашей собственной силы, без постороннего гула.
Масато кивнул. Звучало… абстрактно. Но других вариантов не было.
— Тессай, — не оборачиваясь, позвал Урахара.
Из тени, как всегда, беззвучно вышел огромный мастер Кидо. Он молча занял позицию сбоку, его руки были уже готовы сложить печать для барьера при необходимости.
— Он будет следить за вашими показателями, — пояснил Урахара. — Метод старый. Некоторые, — он бросил быстрый взгляд на Тессая, — считают его слишком рискованным, потому что он требует погружения в самое нутро собственной духовной системы. Но в вашем случае риск — это то, с чем вы теперь живёте постоянно. Так что — начинайте.
Масато сделал глубокий вдох, закрыл глаза.
Внешний мир — холод камня, запах пыли, тихие шаги Урахары — отступил. Сначала на его внутреннем экране царила просто темнота. Затем, по мере того как он сосредотачивался на ощущениях внутри тела, начали проявляться… не образы, а скорее ощущаемые структуры.
Он увидел свой внутренний мир. Не тот кошмарный пейзаж с трещинами и пустотой, а его основу, его «зал» до заражения. Он представлял собой обширное, пустое пространство, вымощенное тёмными, отполированными до зеркального блеска плитами. Высокий, уходящий в темноту потолок. Тишина. И в центре — тихое, голубое пламя, символ Хоко, его дзампакто. Пламя было маленьким, слабым, едва теплилось, но оно было там.
«Слои», — напомнил он себе.
Он попытался ощутить своё реяцу не как единое целое, а как разное по плотности и скорости. Глубоко внутри, вокруг того самого холодного узла-стабилизатора и призрачного пламени Хоко, всё было мутно, бурно, переплетено с чем-то тяжёлым и чужим. Он осторожно отвел своё внимание оттуда, как от раскалённого железа. Он начал с периферии. С поверхности духовного тела.
Он представил, как его реяцу на этом уровне — это не свет и не огонь, а что-то вроде тёплого воздуха, заполняющего этот зал. Он попытался мысленно «провести» рукой сквозь этот воздух, упорядочить его течение, сделать его плавным, круговым. Сначала ничего не выходило. «Воздух» был неровным, в нём чувствовались завихрения, преграды, участки странной, липкой густоты. Он продолжал, медленно, терпеливо, как когда-то учился накладывать самые сложные лечебные Кидо.
И постепенно, очень постепенно, что-то начало меняться. Вихри стали успокаиваться. Движение выравнивалось. Он начал слышать… не гул, а нечто иное. Слабый, едва уловимый шёпот собственной силы. Он был тихим, робким, но он был его. Серебристый, чистый тон, без низкочастотных примесей.