— Тогда, — сказал Урахара, и его голос стал очень тихим и очень твёрдым, — тогда мы будем знать, что замок начал ломаться. И нам придётся действовать гораздо быстрее. А пока… — он хлопнул в ладоши, и звук отозвался эхом в подвале, — пока давайте повторим попытку. На этот раз, когда почувствуете движение или услышите смешок… просто представьте, что это скрип половицы в старом доме. Не обращайте внимания. Ваша задача — не вступить в диалог с тенью. Ваша задача — услышать свой собственный голос сквозь её шум. Это самое важное, что вы можете сделать сейчас. Понятно?
Масато медленно кивнул. Его сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь к своему сбивчивому, но привычному ритму. Он снова закрыл глаза, погружаясь в темноту, навстречу отполированному залу, слабому пламени Хоко, упорядоченным слоям реяцу… и той живой, насмешливой тени в левом углу, которая ждала его возвращения.
_____________***______________
Прошло ещё несколько циклов сна, приёма пищи и изнурительных, почти бесплодных попыток медитации. Масато научился — не до конца, но научился — не вздрагивать от каждого шевеления той тени в левом углу своего внутреннего зала. Он научился воспринимать её насмешливые выдохи как бессмысленный шум, как скрип дерева в старом доме, как предсказал Урахара. Прогресс был микроскопическим: удавалось на несколько секунд дольше удерживать ровное, слоёное течение поверхностного реяцу, прежде чем всё снова сбивалось в клубок. Но это было что-то.
Однажды, после очередной такой сессии, когда Масато, обливаясь холодным потом, открыл глаза, Урахара не стал давать ему отдых. Он стоял на своём обычном месте, помахивая закрытым веером, и его взгляд был особенно проницательным.
— Довольно теории, Масато-сан, — заявил он. — Теория — это когда ты разглядываешь карту местности, сидя у камина. А нам нужно знать, сможете ли вы вообще ступить на эту землю. Пора проверить практику.
Масато медленно поднялся, ощущая привычную тяжесть в конечностях. «Практика. Какая практика может быть в моём состоянии?»
— Какую практику? — спросил он вслух, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало сомнение.
— Самую простую. Самую базовую, — ответил Урахара. Он сделал паузу, как бы давая словам вес. — Кидо. А если быть точнее — Хадо. Не номер девяносто и не сфера алого пламени. Самую первую искру. Зажигалку. Если угодно.
Он указал веером на пустое пространство перед Масато.
— Я хочу, чтобы вы вытянули руку. Сконцентрировались не на сложных формулах, не на ментальных образах. Просто на желании. Желании выпустить наружу крошечную, самую малую частицу своей духовной силы в её чистом, разрушительном аспекте. Искру. Ту самую, с которой когда-то начинали все шинигами в Академии. Можете?
Масато сглотнул. Кидо. Путь демона. То, что когда-то было его спасением, его козырем, его способом выжить, когда меч в руках дрожал от страха. Он не использовал его со времён… со времён того боя. Со времён падения. Мысль о том, чтобы снова призвать эту силу, вызывала не страх, а странную, ноющую пустоту. Как будто пытаться вспомнить мелодию, которую когда-то знал наизусть, но теперь слышишь лишь обрывки.
— Не знаю, — честно ответил он.
— Вот и проверим, — парировал Урахара. — Тессай.
Массивный шинигами вышел из тени и занял свою позицию сбоку. На этот раз его руки уже были готовы, пальцы слегка согнуты в первой фазе печати сдерживания. Он молча кивнул.
Масато посмотрел на свою правую руку. Она казалась обычной. Немного бледной от отсутствия солнца, с чёткими сухожилиями на тыльной стороне. Он медленно поднял её, вытянул перед собой, ладонью вперёд, пальцы слегка разведены. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от давящей тишины подвала, от присутствия двух опытных шинигами, от постоянного гула в груди.
Он сосредоточился на цели. Не на сложной формуле Хадо № 1 «Сё». Просто на желании. Желании выпустить наружу частицу своей силы. Вспомнить ощущение, когда реяцу собирается в кончиках пальцев, согревая их, сжимаясь в крошечный, готовый к выстрелу сгусток. Он представлял голубой огонёк, маленький, как кончик паяльной лампы. Чистый, ясный, его.
Он начал направлять реяцу. И сразу же всё пошло не так.
Раньше это был плавный, почти инстинктивный процесс: мысль — и сила отзывается, течёт по знакомым каналам. Теперь эти каналы были забиты. Как ржавые трубы. Его собственное реяцу, уже нестабильное, встретило сопротивление. Оно спотыкалось, цеплялось за что-то внутри, замедлялось. А из глубин, оттуда, где был узел и гул, отозвалось что-то другое.