В одном из обширных, пустых цехов, где под потолком висели гирлянды проводов и пыльные светильники, Хирако Шинджи, бывший капитан Пятого отряда, а ныне — лидер группы изгнанных вайзардов, внезапно остановился посреди отработки какого-то сложного финта с мечом-поперечником. Его движение, обычно плавное и завершённое, прервалось на полпути. Он замер, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то, что было не звуком.
Рядом, прислонившись к груде старых ящиков и что-то натирая тряпкой на своём гигантском кукри, Мугурума Кенсей заметил это. Его глаза немного сузились.
— Что, старина, муха залетела в ухо? Или снова эта дрянная музыка в голове?
Хирако не ответил сразу. Он медленно опустил меч, и его обычно расслабленное, немного насмешливое лицо стало серьёзным, даже настороженным.
— Чувствуешь? — спросил он наконец, не глядя на Кенсей.
Тот перестал тереть клинок. Он тоже замер, сосредоточившись. По цеху, уловив напряжение, начали собираться другие. Хиори, маленькая и вечно раздражённая, перестала пинать жестяную банку. Лиза закрыла свой журнал. Даже Роджуро Оторибаши, обычно погружённый в свои ноты, приподнял голову от блокнота.
— Чувствую, — через несколько секунд процедил Кенсей. Его голос потерял прежнюю издевку. — Давление. Словно… низкочастотный гул где-то на краю восприятия. Похоже на наше, но не оно. Просто… знакомое.
— Не просто знакомое, — покачал головой Хирако. Он закрыл глаза, полностью сосредоточившись на ощущении. — Это… что-то похожее на нас. На то, что у нас внутри. На вайзардскую… нестабильность. Но — сломанное. Искривлённое. Будто нашу природу взяли, перекрутили в десять раз сильнее и вколотили обратно в душу, не спрашивая, вместится ли.
Хиори нахмурила свой маленький нос.
— Киске опять над чем-то колдует? — высказала она первое, что пришло в голову. — Новую игрушку для себя смастерил? Бомбу замедленного действия?
— Не думаю, — возразил Роджуро. Его голос был тихим и мелодичным, даже сейчас. — Давление слишком… дикое. Неструктурированное. У Киске даже в самых отчаянных экспериментах есть… изящество. Эта штука чувствуется как сплошной, грубый надрыв.
— И сила, — добавила Лиза, потирая затылок. — Её там… многовато для недоделанной поделки. Даже для провала Киске. Слишком много сырой, неотфильтрованной силы. Как если бы кто-то попытался впихнуть духовный реактор в обычную душу, и та вот-вот лопнет, но держится.
Воцарилось тяжёлое молчание. Они стояли в пыльном цеху, слушая тишину, которая не была тишиной, потому что все они теперь ощущали тот далёкий, чуждый, но до боли знакомый отголосок. Знакомый — потому что в каждом из них жило нечто подобное, хоть и подавленное, стабилизированное, обузданное. Искажённый духовный гибрид.
— Это не «недоделанный вайзард», — наконец тихо, но очень чётко произнёс Хирако. Он открыл глаза. В них не было ни страха, ни агрессии. Было холодное, аналитическое понимание, граничащее с… чем-то вроде предчувствия беды. — Это кто-то, кто прошёл через то же, через что прошли мы. Только его путь был не в десять раз длиннее. Он был в десять раз… хуже.
Он перевёл взгляд с одного спутника на другого.
— И если это так… то где-то в Каракуре сейчас ходит бомба, которая делает нас, в нашем худшем моменте, образцом стабильности. И, судя по тому, что мы чувствуем… бомба эта уже тикает. И Киске, похоже, имеет к этому прямое отношение.
Он вздохнул, и в его вздохе звучала вся усталость изгнания, все старые раны и все новые, надвигающиеся проблемы.
— Похоже, пора навестить нашего старого друга. И задать ему пару неудобных вопросов. Например — что, чёрт побери, он теперь притащил в наш и без того неспокойный город?
_____________***______________
Солнечный свет, детский смех и обыденность парка постепенно сделали своё дело. Гнетущее напряжение, сжимавшее виски с того момента, как в его сознании прозвучало искажённое эхо его имени, начало понемногу отпускать. Это не было облегчением. Скорее, это было онемение, вызванное контрастом между внутренним адом и внешним, слишком ярким, слишком шумным спокойствием. Когда они вернулись в подвал магазина Урахары, Масато почувствовал не просто физическую усталость, а истощение души, вывернутой наизнанку и пытающейся втянуться обратно.
Урахара, напротив, казался оживлённым. Прогулка, видимо, прочистила и его голову. Он сразу же скрылся в глубине своей импровизированной лаборатории, что-то бормоча себе под нос о «переменных», «фоновых помехах» и «возможности калибровки». Масато остался один в своём углу. Он снял человеческую одежду, снова облачился в простые штаны и рубашку, и лёг на кровать. Тело, привыкшее к постоянной боевой готовности и внутренней борьбе, наконец сдалось. Веки налились свинцом, и сознание стало сползать в тёмную, тёплую пучину, не спрашивая разрешения.