Но сон, пришедший после столь долгого перерыва, не был ни спокойным, ни безмятежным.
Сначала была просто чёрная, бархатистая пустота. Затем, будто из-под толщи воды, начали проступать образы, звуки, запахи. Он не видел себя со стороны. Он был там. Маленький, худой, с большими, испуганными глазами, которые смотрели на мир с постоянной настороженностью. Руконгай. Не самый бедный его район, но и не богатый. Узкие, грязные улочки, запах помоек, дыма и дешёвой еды. Скрип вывесок на ветру, крики торговцев, смешанные с руганью и плачем детей. Он стоял у стены какого-то полуразрушенного сарая, прижав к груди потрёпанную, самодельную игрушку — сшитого из лоскутков зайца, которого он звал Коуки, задолго до появления настоящей обезьянки.
И был Он.
Дедуля. Так Масато звал его тогда, в далёком детстве, не задумываясь о странностях. Сейчас же, наблюдая со стороны сна, взрослое сознание Масато отмечало каждую деталь, каждое несоответствие. Это не был старик в привычном понимании. Это был крупный, мощно сложенный мужчина, лысый, с светлой кожей. Его лицо обрамляли густые, чёрные, как смоль, брови и такая же длинная, густая борода. Но самое поразительное — глаза. Они были большими, круглыми, с вертикальными, как у кошки, зрачками, и цвета свежей крови. В них не было ни старческой мудрости, ни доброты. В них было дикое, необузданное жизнелюбие, смешанное с какой-то древней, животной хитростью.
Одежда его была странной помесью. Под серым, потрёпанным, почти монашеским плащом с огромным капюшоном угадывалась форма шинигами, но старая, не современная, с другими нашивками. Плащ был накинут небрежно, обнажая часть волосатой, мощной груди. На шее громоздились огромные, красные, буддийские чётки, каждое «зёрнышко» размером с кулак ребёнка. На ногах — высокие гэта на одной, массивной платформе, которые должны были бы делать походку неуклюжей, но он двигался в них с удивительной, хищной грацией.
— Ну что, сопляк, снова прячешься от мира? — прогремел его голос. Он был не просто громким. Он был плотным, будто звучал не только в ушах, но и отдавался вибрацией в грудной клетке. Все эмоции на его лице были преувеличены, как в театре: широкий оскал, нахмуренные брови, сверкающие глаза.
Маленький Масато не испугался. Он улыбнулся, и это была редкая, по-настоящему детская улыбка, лишённая страха.
— Дедуля! Я тренировался! Смотри!
Он отложил игрушку и неумело сложил пальцы, пытаясь воспроизвести жест, которому его научили. Ничего не произошло, разве что воздух слегка дрогнул.
Старик захохотал. Звук был подобен раскату грома, но в нём не было насмешки. Была чистая, безудержная радость.
— Ха! Попытка — не пытка! Но пальцы, внучек, пальцы! Они не должны быть как палки! Как веточки ивы! Гибкие! — Он ловко подхватил мальчика, взметнув его одним движением к себе на плечи, как перышко. Масато завизжал от восторга, вцепившись в его лысую голову. — Держись крепче! Сегодня дедуля покажет тебе, как ветер слушается пальцев!
Они двинулись по улочке, гигант с ребёнком на плечах. Прохожие, казалось, их не замечали, обходя стороной, будто инстинктивно чувствуя нечто, что лучше не трогать.
— Слушай сюда, Масато, — голос старика стал чуть тише, но не менее выразительным. — Этот мир… он ужасен. Грубый, злой, глупый. Он готов раздавить слабого, как жука. Но есть в нём и… инструменты. Маленькие хитрости. То, что называют Кидо. Путь демона. — Он фыркнул. — Демон, говорили… ерунда. Это просто сила. Сила духа, которую можно облечь в форму, в слово. И её можно использовать. Чтобы не быть раздавленным.
Он шёл, его гэта мерно постукивали по камням.
— Ты у меня умный мальчик. Весь год вёл себя хорошо. Не лез, куда не надо. Наблюдал. Думал. Поэтому на твой день рождения… — он сделал драматическую паузу, — дедуля подарит тебе кое-что особенное. Свиток. Самый первый свиток. Для начинающих. С самыми простыми формулами. Как зажечь искру. Как сделать щиток от дождя. Ну, не совсем от дождя, но ты понял.
Маленький Масато замер на его плечах, затаив дыхание.
— Правда? — прошептал он.