Он облизнул леденец, размышляя.
— Помните, как мы чувствовали что-то похожее пару недель назад? Родственное, но сломанное? Похоже, наша бомбочка не просто тикает. У неё случаются перебои в питании. Искры летят.
— И что, мы будем просто стоять и смотреть, как эта искра в конце концов что-нибудь подожжёт? — проворчала Хиори, скрестив руки на груди.
— А что ты предлагаешь? — спокойно спросил Хирако. — Вломиться к Кискэ с проверкой? «Здравствуйте, мы почувствовали, что у вас тут что-то не так пахнет, можно посмотреть?» Он нас даже на порог не пустит. А если и пустит… то, что там, внутри, может оказаться куда интереснее и неприятнее, чем эта вспышка.
Он снова положил леденец в рот.
— Нет. Мы пока наблюдаем. Собираем данные. Эта аномалия… она не похожа на провал эксперимента. Слишком много в ней… индивидуальности. Слишком много отчаяния. И слишком много силы, которая просто валяется без дела и иногда вырывается наружу. — Он посмотрел на своих товарищей. — Так что расслабьтесь. Пока что это просто… странный запах из соседского дома. Интересно, чем всё это пахнет вблизи. Но подходить близко пока рано. Очень рано.
_____________***______________
Дни слились в одно непрерывное, изматывающее полотно. Промежутки между тренировками, которые Урахара теперь называл «сеансами калибровки», стали короче, а сами сеансы — более напряжёнными. Цель сместилась: теперь речь шла не о поиске серебристого тона, а о простом удержании. Удержании границы между «собой» и тем безмолвным, наблюдающим присутствием, которое, казалось, с каждым часом становилось всё более… осознанным. Оно не атаковало. Оно просто было. И в своей ненавязчивой, постоянной «бытийности» оно было невыносимым.
Масато проводил свободное время, сидя на своей кровати или на холодном камне площадки, спиной к стене, стараясь ни на что не смотреть. Но даже с закрытыми глазами он чувствовал это. Ощущение, будто за его спиной, в углу ниши, в тени между стеллажами, кто-то стоит. Не Урахара, не Тессай. Кто-то другой. Кто-то, кто просто наблюдает. Он поворачивал голову — там никого не было. Но ощущение не исчезало. Оно переползало в другое место, всегда оставаясь на периферии, всегда вне поля прямого зрения, но всегда здесь.
Однажды, во время одного из таких моментов вынужденного бездействия, когда он сидел, уставившись в трещину на каменном полу, пытаясь заставить свой разум опустеть, его Глаза Истины отреагировали сами по себе. Не активацией. Скорее, всплеском. Как короткое замыкание в повреждённой системе.
Перед его внутренним взором, поверх реального изображения пола, на миг вспыхнули два силуэта. Они были нечёткими, размытыми, как образы в запотевшем стекле. Он не видел лиц, деталей одежды. Он видел ощущение. Ауру. Духовный отпечаток. И этот отпечаток… он был знаком. Не лично. По «звуку». Так же, как музыкант может узнать инструмент по тембру, даже не видя его, он узнал природу этих силуэтов.
Это была та же самая, искажённая, гибридная вибрация, что исходила от него самого, но… облагороженная. Прошедшая через горнило, отшлифованная, сдержанная. В ней не было дикой, сырой грубости его собственного внутреннего гула. В ней была дисциплина. Контроль. И печать глубокой, старой боли, с которой смирились и превратили в часть себя. Эти двое носили свои «маски» не как открытые раны, а как шрамы, вросшие в плоть. Но шрамы от того же самого оружия.
Вспышка длилась меньше секунды. Силуэты исчезли. Но осадок остался. И вместе с ним — немой вопрос, который пришёл не от него, а изнутри, от того самого присутствия.
«Это… как я? Или хуже?»
Вопрос был лишён эмоций. Это был запрос данных. Аналитический интерес одного чудовища к другому, более старому и, возможно, более удачливому. И в этом вопросе Масато с ужасом осознал, что оно не считает себя «хуже». Оно считало этих двоих… вариантами. Альтернативными формами существования того же самого явления. И ему было интересно, как у них всё устроено.
Он не стал делиться этим видением с Урахарой сразу. Что он мог сказать? «Мне померещились два вайзарда, и моя внутренняя тварь заинтересовалась их дизайном»? Это звучало бы как бред. Но ощущение наблюдения, теперь уже двойное — изнутри и, возможно, извне — стало невыносимым.