Он подошёл к своему столу, взял сложенный лист бумаги с какими-то схематичными рисунками, посмотрел на него, затем смял и отшвырнул в угол.
— Значит, план меняется, — произнёс он, и в его голосе снова появились отзвуки той самой, решительной деловитости. — Мы больше не можем просто чинить стену. Нам нужно… эвакуировать жильца, пока дом не рухнул ему на голову. Или найти архитектора, который понимает, как этот дом вообще построен. — Он посмотрел на Масато. — И для того, и для другого, нам, как это ни парадоксально, могут понадобиться именно они. Вайзарды. Они — единственные, кто на собственном опыте знает, через что вы проходите. Пусть и в другой форме.
«Через что я прохожу», — эхом прозвучало в голове Масато. Он посмотрел на свои руки, на ту едва заметную, перламутровую полосу на щеке, отражённую в тёмном стекле одного из отключённых приборов. Он думал о безмолвном наблюдателе внутри, о его аналитическом интересе к «сородичам». О трескающемся стабилизаторе. О других наблюдателях, теперь уже внешних.
Тишина подвала, даже наполненная гулом приборов и его собственным, искажённым дыханием, внезапно показалась ему не убежищем, а преддверием. Дверь, которую они так отчаянно пытались держать закрытой, вот-вот должна была распахнуться. И за ней стоял не только внутренний монстр. Стоял весь внешний, сложный, опасный мир, часть которого уже знала о его существовании и готовилась к встрече. А он сидел здесь, на холодном камне, чувствуя, как трещины бегут не только по устройству в его груди, но и по самой его душе.
Атмосфера в подвале сгустилась до состояния тяжёлого, электрического тумана. Воздух, обычно наполненный запахами пыли, металла и травяных настоев, теперь нёс в себе привкус озона, перегретой меди и чего-то сладковато-гнилостного — запаха духовного разложения. Приборы Урахары, расставленные по периметру тренировочной площадки, гудели на высоких, тревожных частотах, их индикаторы мигали алыми и ядовито-зелёными огнями. Сам Урахара стоял перед Масато с таким выражением лица, какое бывает у сапёра, который видит, что проводов у бомбы больше, чем он рассчитывал, и все они переплетены.
Масато сидел в центре площадки, скрестив ноги, стараясь дышать ровно. Но ровное дыхание стало невозможным. Каждый вдох теперь был похож на попытку втянуть воздух сквозь плотную, горячую вату. Его реяцу, даже в спокойном состоянии, пульсировало неровно, срывалось, и с каждым выдохом из его губ вырывалось небольшое облачко того самого серо-бирюзового пара. Стабилизатор в груди был похож на кусок раскалённого угля, вшитый под кожу — он не горел, но от него исходила глухая, ноющая боль и ощущение тревожного, нестабильного жара.
— Последний тест, Масато-сан, — сказал Урахара. Его голос был лишён всякой игривости, даже той, что он обычно использовал как маску. Он звучал сухо, как техническое руководство к катастрофе. — Мне нужно увидеть, как реагирует система на граничное состояние. Не на полную трансформацию. На… преддверие. Попробуйте снова вызвать тот образ. Полумаски. Но не позволяйте ей материализоваться. Просто ощутите её давление. Как если бы вы поднесли руку к огню, но не обожглись. Понимаете?
Масато кивнул. Он понимал. Он также понимал, что это безумие. Играть с огнём, когда весь дом уже пропитан бензином. Но другого выбора не было. Урахаре нужны были данные. Данные о том, как скоро всё взорвётся.
Он закрыл глаза. Внутренний мир предстал перед ним не в виде отполированных плит и тихого пламени. Он был похож на помещение после землетрясения. Пол покрыт сеткой трещин, из которых сочился тусклый, серый свет. В левом углу тень больше не была бесформенной. Она пульсировала, медленно дыша, и в её глубине угадывался контур — сидящей на корточках, скрюченной фигуры с опущенной головой. И она смотрела на него.
Он попытался сделать то, о чём просил Урахара. Сконцентрироваться на ощущении давления. На том, как когда-то кость пыталась прорасти сквозь кожу на щеке. Он представил это чувство — холод, жжение, чужеродность.
И тело отреагировало мгновенно. Но не так, как он ожидал.
Не на щеке. На его правой руке, от запястья и вверх по предплечью, кожа вдруг побелела, стала плотной, глянцевой. Затем на ней проступили линии — не трещины, а словно бы под кожей начал формироваться чужеродный скелет. Костяные пластины, острые, угловатые, несимметричные, поползли вверх, к локтю. Процесс был быстрым, беспорядочным, лишённым той отточенной, пусть и ужасной, формы полумаски. Это было похоже на то, как если бы его тело в панике пыталось слепить броню из первого попавшегося материала, не заботясь о форме. Боль была огненной, разрывающей.