И тогда, сквозь боль, пришёл голос. Не шепот. Не искажённый выкрик. Спокойный, уверенный, почти… разумный. Он звучал не в ушах, а в самой сердцевине его сознания, занимая всё пространство мысли.
«Ты — не один в этом теле. Нас трое. Только вот, я — лучше. Оставь тело мне.»
В этой фразе не было ни злобы, ни ненависти. Была холодная, безэмоциональная констатация превосходства и простое, прямолинейное требование. Как если бы более совершенный механизм потребовал у устаревшей модели уступить место. И в этой простоте крылась чудовищная, неоспоримая убедительность.
Контроль, и так висевший на волоске, порвался окончательно. Масато не «отпустил» тело. Он его потерял.
Стабилизатор в его груди вспыхнул ослепительно-ярким, алым светом, будто внутри него взорвалась крошечная звезда. Одновременно раздался отчётливый, сухой треск — звук ломающегося хрусталя или лопнувшей кости. Боль во всём теле достигла апогея и вдруг… исчезла. Её сменило чувство ледяной, абсолютной пустоты.
Он выгнулся дугой, спина неестественно прогнулась, кости хрустнули. Левая половина его лица, где уже была перламутровая полоса, вздулась, кожа натянулась и порвалась. Не кровоточа, а будто отодвигаясь, как занавес. Из-под неё, быстро, как вырастающий кристалл, выросла вторая половина маски. Не постепенно, а сразу, резко, с хрустом и щелчками. Теперь она была целой — бело-кремовый, костяной клюв, охватывающий нижнюю часть лица, глубокие чёрные трещины, расходящиеся к вискам. А глаза… глаза, которые он открыл, были пусты. Не в смысле отсутствия эмоций. В них не было радужки, не было зрачка. Только два ровных, матовых диска цвета тёмного мёда, из глубины которых струился тот самый серо-бирюзовый свет.
Масато Шинджи перестал существовать. На площадке поднялось существо, которое носило его облик, но было им не больше, чем манекен похож на живого человека.
Оно выпрямилось. Движение было плавным, лишённым суеты, но от него исходила такая мощная волна духовного давления, что воздух в подвале завихрился. Пыль, лежавшая на стеллажах, взметнулась вверх. Стеклянные колбы на столах Урахары задрожали и начали лопаться одна за другой с хлопками, похожими на выстрелы. Каменные стены затрещали, из старых швов посыпалась крошка.
Пустой-Масато повернул голову, его пустые глаза скользнули по Урахаре, по Тессаю, который уже шагнул вперёд, его руки взметнулись, складывая печать с такой скоростью, что они превратились в размытое пятно.
— БАКУДО № 99: КИН! БАНКИН! — прогремел голос Тессая, заглушая гул разрушения.
Вокруг существа с хлопком схлопнулись толстые, сияющие духовные ремни, пытаясь сковать его руки, ноги, тело. Барьер уровня, который использовали для сдерживания катастроф. Но Пустой-Масато даже не вздрогнул. Он просто… посмотрел на ремни. Его пустые глаза вспыхнули ярче, и ремни, коснувшись его кожи, не сжались, а начали темнеть, покрываться той же костяной коркой, что была на его руке, и рассыпаться в песок.
Тессай, не меняя выражения лица, перешёл ко второй фазе. Воздух сгустился, превратившись в плотную, дрожащую ткань, которая обволокла существо. Песнь первая: «Шириу» — колеблющееся полотно. Но ткань не обездвижила его. Она начала впитываться, втягиваться в серо-бирюзовое свечение, исходящее из его глаз и трещин маски, будто питая его.
Барьер гнулся, как бумага под напором урагана. Каменный пол под ногами Пустого-Масато начал плавиться, превращаясь в блестящую, тёмную стекловидную массу. Он сделал шаг вперёд. Не рывок. Не атака. Просто шаг. И этого было достаточно, чтобы вся сложная, многослойная конструкция бакудо Тессая взорвалась с оглушительным рёвом, отбросив самого Тессая к стене. Гигант шинигами ударился спиной о камень, из его губ брызнула кровь, но он тут же поднялся, готовясь к следующему, уже отчаянному шагу.
Это было не зверство. Не слепая ярость голодного Пустого, как раньше. Движения существа были экономными, точными, как у хирурга. Оно не тратило лишней энергии. Оно просто было, и само его существование в этой форме разрывало реальность вокруг. Это был сознательный пустой. Холодный, расчётливый, лишённый всего, кроме воли к существованию и подавляющего, абсолютного превосходства.