Урахара не двинулся с места. Он стоял, наблюдая, и на его лице впервые за все эти недели, за все годы, что Масато его знал, читался не расчёт, не интерес, не досада. Читался страх. Холодный, чистый, аналитический страх человека, который только что осознал, что выпустил на волю не бомбу, а нечто бесконечно худшее.
Его губы шевельнулись, произнося слова не для других, а для самого себя, как итоговый отчёт:
— Масато… может уничтожить квартал. И даже всю Каракуру. Если Йоруичи была права… Если её данные, которые она получила наблюдая за той битвой… его регенерация в этом состоянии близка к абсолютной… оно почти убило капитана… Это чудовище уровня капитана Готей 13, если не выше… Он давно превзошёл даже Васто Лордов. И самое ужасное… оно учится. Адаптируется. Эволюционирует в реальном времени. Смотри, как оно разобрало бакудо Тессая… не силой, а… ассимиляцией. Катастрофа… неизбежна.
Он посмотрел на треснувший стабилизатор в груди существа, который теперь светился не алым, а тем же серо-бирюзовым цветом, будто заражаясь. Урахара понял — его творение не просто вышло из-под контроля. Оно подчинило себе единственное, что должно было его сдерживать.
Пустой-Масато повернул свои пустые глаза на Урахару. В них не было угрозы. Был интерес. Холодный, чужой интерес к тому, кто его создал. Оно подняло руку — ту самую, покрытую костяными пластинами. Пальцы медленно сжались в кулак. Воздух вокруг кулака закипел, сгустившись в шар искажённой, готовой к выбросу энергии. Оно собиралось не атаковать. Оно собиралось… экспериментировать. Проверить пределы этого мира и своего места в нём.
И в этот самый миг, когда барьер Тессая лежал в обломках, а Урахара замер перед неминуемым, в подвале раздался щелчок.
Не громкий. Не угрожающий. Похожий на звук, которым человек щёлкает языком, привлекая внимание кошки. Звук пришёл не спереди, не сзади. Он пришёл сверху, из пустоты у потолка.
Все, включая Пустого-Масато, инстинктивно подняли головы.
На краю одного из высоких, грубо сколоченных стеллажей, среди склянок и медных трубок, сидел человек. Он не спрыгнул, не материализовался в вспышке света. Он просто появился, будто сидел там всё это время, просто его никто не замечал. Хирако Шинджи. Бывший капитан Пятого отряда. Лидер вайзардов. Он сидел, свесив ноги, и смотрел на происходящее снизу с выражением ленивого, слегка ироничного интереса, как зритель на не очень удачном спектакле.
— Ну и ну, — произнёс он, и его голос, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, заполнил подвал, странным образом заглушая гул разрушения. — Кискэ, старина. Ты опять сделал то, что делать было нельзя. И, как обычно, вышла у тебя не конфетка, а… — он махнул рукой в сторону Пустого-Масато, — вот это вот всё. Импозантно, не спорю. Но, на мой взгляд, чересчур.
Пустой-Масато медленно развернулся к нему. Его пустые глаза замерли на фигуре на стеллаже. Реакция была мгновенной, но иной. Не интерес, как к Урахаре. Не игнорирование, как к попыткам сдерживания. Это была реакция зверя, который уловил присутствие другого хищника. Более старого, более опытного, несущего в себе тот же самый, но обузданный запах чуждости. Кулак, сжатый для удара, разжался. Вся его холодная, расчётливая агрессия сфокусировалась теперь на новой цели.
Хирако ничуть не смутился. Он спрыгнул со стеллажа, приземлившись бесшумно, как кошка, в нескольких метрах от существа. Он даже не принял боевой стойки. Он просто стоял, засунув руки в карманы своего длинного пальто, и смотрел на маску, на костяные наросты, на пустые глаза.
— Давай-ка мы это остановим, ладно? — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни страха. Была усталая, почти отеческая убедительность. — Шоу, конечно, зрелищное, но пол подвала ты уже испортил. И, боюсь, если продолжишь, придётся перестраивать весь район. А у меня на него свои планы.
И случилось нечто необъяснимое. Внутри того, что когда-то было Масато Шинджи, в самом центре того холодного, чужого сознания, которое захватило контроль, воцарилась тишина. Не потому что оно испугалось. Потому что оно… задумалось. Аналитический интерес к «сородичу» пересилил слепую волю к экспансии. Оно замерло, изучая Хирако, его ауру, его абсолютную, непоколебимую уверенность.
Хирако улыбнулся. Широко, открыто, показывая зубы. Но в улыбке этой не было дружелюбия. Была готовность.
— Молодец. Видишь, можно и без криков. — Он медленно поднял правую руку, не из кармана, а просто перед собой. Его пальцы сложились в странный, непохожий на печать Кидо жест — что-то среднее между щелчком и знаком «тише». — А теперь, парень, давай-ка приляг. Пора отдохнуть. Нам с тобой ещё много о чём поговорить. Но сначала… сон.